Читать онлайн
Тэмуджин. Книга 3
Тэмуджин. Книга 3
© Текст. А. С. Гатапов, 2020
© Агентство ФТМ, Лтд., 2020
* * *
С мирными людьми будь как ласковый бычок,
В войнах с врагами будь как голодный беркут.«Билик» (изречения Чингисхана)
Часть первая
I
В следующую зиму после женитьбы Тэмуджина в монгольской степи разгорелась настоящая война между ононскими и керуленскими родами. Вражда их, впервые вспыхнувшая после летнего нашествия онгутов, татар и чжурчженей и всю осень тлевшая в глухой грызне, в набегах – с пока еще мелкими стычками, убийствами пастухов при стадах и угоном скота, – вдруг заполыхала буйным степным пожаром, разразилась многотысячными походами друг на друга, кровопролитными битвами тумэнов под родовыми знаменами.
По большим куреням гремели боевые барабаны, из окрестных урочищ по призыву нойонов собирались воины от молодых до старых, толпились вокруг, а ночами шаманы с намазанными кровью лицами били в бубны, глядя в звездное небо, плясали на перевернутых котлах, призывая на помощь богов и духов. Вожди резали лошадей и баранов, уменьшая и без того поредевшие стада и табуны, – обильно подносили небожителям. Тут же и пировали, поднимая воинам дух. Тайчиутский Таргудай Хирэлтэг и некоторые крупные нойоны принесли жертвы людьми. Исступленно молились все, прося богов ниспослать удачу в войне, словно поднимались они на каких-то чужеземных врагов, а не на кровных соплеменников.
* * *
А еще летом, когда ононские борджигины, вернувшись из низовий (где они во главе с Таргудаем прятались от нашествия чужеземцев), только начинали свои нападки на керуленских монголов, те в большинстве своем не очень охотно вступали в грызню с ними. До последнего они надеялись на мирный исход и пытались уклониться от прямых столкновений. В начале молочного месяца хонгираты и олхонуты без спора уступили сородичам Таргудая некоторые свои северные пастбища, другие не ответили на угон скота. Затаившись, они выжидали, что будет дальше. Одни лишь джадараны в конце того же месяца решились выступить против тайчиутов, позарившихся на их владения по верховью Шууса, и дали отпор, сойдясь с ними в настоящем большом сражении. Тогда-то и призывал Таргудай на помощь есугеевских тысячников, а те по наущению Мэнлига обманули его и укочевали на земли джадаранов.
После этого на некоторое время наступило затишье – всем было недосуг, роды возились со своими стадами и табунами, не успевали справляться с хозяйством. Курени перекочевывали сначала на осенние, а потом и на зимние пастбища, а пора в тот год выдалась трудная. Зима пришла ранняя, почти всюду выпал большой снег, люди спасали скот от бескормицы, часто перекочевывали с места на место, разыскивая пригодные для пастьбы урочища. Курени то распадались на мелкие части и разбредались по разным сторонам, то, попав на хорошие места, сходились с айлами других родов; стада их перемешивались, они долго разбирались, где чей скот, делились и расходились в поисках другого места…
В эту же пору в монгольской степи развелось особенно много волков. Огромными стаями по полусотне и более голов, ведомые чудовищных размеров – как рассказывали видевшие, – с кобылу ростом, вожаками, они рыскали всюду и нападали на скот. Безудержно резвясь и утоляя звериный свой голод, они рвали коров и лошадей, оставляя после кровавых пиров недоеденные туши. Звериные объедки подбирали рабы и харачу, с корзинами и мешками бредя по степи, тащили в свои юрты, чтобы накормить голодных детей.
После первых потерь от волчьих нападок курени стали выставлять воинские отряды в караулы – целыми сотнями. Днями и ночами те находились при стадах, оцепив их со всех сторон, свистящими стрелами встречая звериные полчища.
Пора выдалась хлопотная, казалось бы, всем сейчас не до войны, но все понимали, что вражда между южными и северными родами, раз уже омытая кровью, так просто не закончится. Исподволь все готовились к новым событиям.
– Войны не миновать, – уверенно говорили старики, – волков много развелось, а это самая верная примета.
Керуленские роды, раньше нечасто объединявшиеся между собой и предпочитавшие в мирное время жить каждый сам по себе, теперь, волей-неволей, стали прощупывать между собой связи. Зачастили между родами гонцы и посольства. Больше всего они стремились сблизиться с многочисленными и отважными джадаранами, которые раз уже дали отпор борджигинам и всем показали свою силу.
Вожди южных родов частенько стали наведываться в джадаранский курень – встречались там, договаривались на случай войны, подсчитывали общие силы. Решимости им придавало и то, что на джадаранских землях стояло сильное войско Есугея, враждебное Таргудаю, да к ним же прибивались еще генигесы – те самые, которых во время летнего отступления на Ононе Таргудай бросил на съедение онгутам, а те, не имея иного выхода, перешли на сторону пришельцев. С онгутами они и собирались уходить на южную сторону Гоби, навсегда покидая родное племя, но в последнее время, увидев, что в племени назревает раскол, остались на Керулене. Джадаранский Хара Хадан и их приютил на своей земле, рассчитывая, что и они пригодятся в противостоянии с борджигинами.
Соплеменники – и с той, и с другой стороны – чувствуя, что прежние беззаботные времена миновали и в любой день может нагрянуть буря большой войны, притихли в тревожном ожидании. И по Онону, и по Керулену курени замерли в тоскливой тишине. Даже важные осенние тайлганы, обычно пышные и многодневные, теперь проходили без былого шума и веселья, без пиров и гуляний. Лишь богам приносили жертвы, собираясь то на западных, то на восточных сторонах куреней, и тут же расходились, и вновь застывала все та же гнетущая, выжидающая тишина.
В этот год почти не проводилось и свадеб (обычно они приходились на осеннюю молочную пору), да и те немногие айлы, которые решались исполнить прежде заключенный сговор, проводили все быстро, наспех – лишь бы свершить обряды.
Мужчины точили оружие, ладили доспехи. Юноши под присмотром десятников и сотников почти ежедневно выходили на учения, толпами носились вокруг окрестных холмов с копьями наперевес, поднимая за собой густые снежные вихри. В ожидании битв и сражений они спешили научиться главным премудростям войны: сообща наступать и отступать, заманивать, окружать…
У окраинных юрт подолгу стояли старики и подростки, смотрели, как по заснеженным склонам муравьиными полчищами рассыпаются всадники в конном строю. Подростки возбужденно кричали, спорили:
– Этот край отстает!
– А как не отстанет, когда у этих круг больше выходит.
– Это те должны были придержать коней.
– Пока будешь придерживать, враги успеют перестроиться…
Старики все больше молчали, хмурили лица, потихоньку переговаривались:
– Сейчас-то как будто бодрые, посмотрим, каковы будут, когда придет враг, не подвели бы в нужное время…
– Не наложили бы в штаны.
– Эх, вони много будет…
II
Тэмуджин всю осень прожил в беспокойном, нетерпеливом ожидании той поры, когда он с помощью кереитского хана сможет вернуть отцовский улус. Пошел уже третий год после смерти отца. Временами неотвязным роем осаждали его тяжелые мысли о разных угрозах, нависших над ним, готовых вот-вот разрушить его заветную мечту. То ему казалось, что время идет слишком долго и подданные отца, прижившись в других улусах, забудут о нем и предадутся к другим нойонам, то он думал, что Таргудай переманит отцовских тысячников, договорится с ними и приберет войско, то он боялся, что Мэнлиг и Кокэчу за его спиной замышляют какие-то новые каверзы…
Мучительно считал он зимние и летние месяцы впереди, после которых ему исполнится тринадцать лет и он наконец обретет право на то, чтобы поднять отцовское знамя. Каждый раз во время таких раздумий он с трудом перебарывал в себе негодные, нерешительные мысли, силой поднимал свой дух, заставляя себя верить в лучший конец.
Безделье и внутренняя борьба с самим собой изматывали его, но он крепился, стараясь не поддаваться топкой, засасывающей трясине тоски и тревоги. Занимал время то охотой на зверя, то воинскими делами с братьями и нукерами, то, на короткое время забывая обо всем на свете, предавался горячим ласкам с молодой женой. Внимательно следил он за жизнью в степи, время от времени посылая за новостями в борджигинские курени своих нукеров Боорчи и Джэлмэ, и пытался понять, к какому исходу клонятся там события.
Утром и вечером Тэмуджин молился богам и духам предков. С восходом солнца он брызгал молоком западным богам, надрывным от волнения голосом выкрикивая их имена, с закатом он так же старательно угощал восточных, преподнося им арзу и хорзу. Каждый раз он просил матерей не жалеть молока и побольше выгонять вина. Чаще же всего он обращался к богине Эхэ Саган и к ее праправнуку Чингису Шэрэтэ Богдо, к которым прошлой зимой, будучи в тайчиутском плену, он летал во сне. «Ведь вы сами наказывали мне установить в племени порядок! – запальчиво говорил им Тэмуджин в пору отчаяния. – Как же я это исполню, если не смогу вернуть отцовский улус? Поддержите же меня, дайте мне силы и возможность…»
Из предков он обращался к духам отца Есугея, прадеда хана Хабула и дальнего предка в одиннадцатом колене – Дува Соохора, большого белого дархана[1], того самого, который мог видеть на три кочевки вперед и сжег души девяти татарских черных шаманов. Его Тэмуджин просил помогать угадывать происки врагов и помешать им, как только те начнут что-нибудь против него.
В себе он смутно чувствовал какие-то проблески данных предками дарханских сил. Порой он бывал уверен, что ни один на свете шаман не сможет повлиять на него своим колдовством, а сам он сумеет заставить любого, даже самого Таргудая, отказаться от козней против него. Однако, помня давний наказ старых шаманов племени, он берег свои тайные силы, зарекся тратить их на истоке. «Наступит пора, придет знак с неба, тогда и научусь всему», – думал он.
Джэлмэ как-то съездил к своему отцу, кузнецу Джарчиудаю, и привез с собой небольшое дарханское снаряжение – малую наковальню с мехами и молотом. Для него на дальнем краю поляны, под горой, вырыли небольшую землянку для кузни. И теперь в ночь каждого полнолуния оттуда подолгу доносились звон железа и крики его взываний. Тэмуджин иногда присутствовал на его молитвах, а один раз даже взялся за молот и пробовал бить по раскаленному пруту на наковальне, ловя в себе какие-то невнятные, волнующие душу отзвуки.
Поначалу все в семье, да и Тэмуджин тоже, без особенного почтения смотрели на дарханские корни Джэлмэ, считая, что не очень-то он искушен в тайных искусствах своих предков. Но однажды мать Оэлун обратила внимание Тэмуджина на то, что черный жеребец Джэлмэ, всю ночь простояв у коновязи, к утру вдруг становится мокрым от пота – даже пеной покрываются шея и круп, словно он в непрерывной скачке провел все это время, а сам Джэлмэ в такие дни спит до полудня, тогда как с вечера ложился вместе со всеми, с темнотой.
– Не иначе, – шепотом говорила мать, – Джэлмэ во сне ездит на своем коне куда-то и возвращается к утру. Оттого и спит долго, и конь его в поту.
Такие необыкновенные случаи были замечены за ним несколько раз, и все домочадцы понемногу изменили к нему отношение, стали смотреть на него с почтением. Однажды мать Оэлун попросила его погадать на бараньей лопатке. Вышло, что поначалу будет не все гладко, Джэлмэ показал ей на несколько темных трещин, которые указывали на опасности и лишения, однако в конце получился благополучный исход, и мать, какое-то время поволновавшись, успокоилась.