Читать онлайн
Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым

Древние Российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым

Про Саловья Будимеровича

    Высота ли, высота поднебесная,
    Глубота, глубота акиян-море,
    Широко раздолье по всей земли,
    Глубоки омоты днепровския.
    Из-за моря, моря синева,
    Из глухоморья зеленова,
    От славного города Ле́денца,
    От того-де царя ведь заморскаго
    Выбегали-выгребали тридцать кораблей,
10 Тридцать кораблей един корабль
    Славнова гостя богатова,
    Молода Соловья сына Будиме́ровича.
    Хорошо карабли изукрашены,
    Один корабль полутче всех.
    У того было сокола у ка́рабля
    Вместо очей было вставлено
    По дорогу каменю по яхонту;
    Вместо бровей было прибивано
    По черному соболю якутскому,
20 И якутскому ведь сибирскому;
    Вместо уса было воткнуто
    Два острыя ножика булатныя;
    Вместо ушей было воткнуто
    Два востра́ копья мурзамецкия,
    И два горносталя повешены,
    И два горнасталя, два зимния.
    У тово было сокола у ка́рабля
    Вместо гривы прибивано
    Две лисицы бурнастыя;
30 Вместо хвоста повешено
    На том было соколе-ко́рабле
    Два медведя белыя заморския.
    Нос, корма – по-туриному,
    Бока взведены по-звериному.
    Бегут ко городу Киеву,
    К ласкову князю Владимеру.
    На том соколе-ко́рабле
    Сделан муравлен чердак,
    В чердаке была беседа дорог рыбей зуб,
40 Подернута беседа рытым бархотом.
    На беседе-то сидел купав молодец,
    Молодой Соловей сын Будимерович.
    Говорил Соловей таково слово́:
    «Гой еси вы, гости-карабельщики
    И все целовальники любимыя!
    Как буду я в городе Киеве
    У ласкова князя Владимера,
    Чем мне-ка будет || князя дарить,
    Чем света жаловати?».
50 Отвечают гости-карабельщики
    И все целовальники любимыя:
    «Ты славной, богатой гость,
    Молодой Соловей сын Будимерович!
    Есть, сударь, у вас золота казна,
    Сорок сороков черных соболей,
    Вторая сорок бурнастых лисиц;
    Есть, сударь, дорога камка,
    Что не дорога ка́мочка – узор хитер:
    Хитрости были Царя́-града
60 А и мудрости Иеруса́лима,
    Замыслы Соловья Будимеровича;
    На злате, на серебре – не по́гнется».
    Прибежали карабли под славной Киев-град,
    Якори метали в Непр-реку,
    Сходни бросали на крут бережек,
    Товарную пошлину в таможне платили
    Со всех кораблей семь тысячей,
    Со всех кораблей, со всего живота.
    Брал Соловей свою золоту казну,
70 Сорок сороков черных соболей,
    Второе сорок бурнастых лисиц,
    Пошел он ко ласкову князю Владимеру.
    Идет во гридю во светлую,
    Как бы на́ пету двери отворялися,
    Идет во гридню купав молодец,
    Молодой Соловей сын Будимерович,
    Спасову образу молится,
    Владимеру-князю кланеется,
    Княгине Апраксевной на особицу
80 И подносит князю свое дороги подарочки:
    Сорок сороков черных соболей,
    Второе сорок бурнастых лисиц;
    Княгине поднес камку белохрущетую
    Не дорога камочка – узор хитер:
    Хитрости Царя́-града,
    Мудрости Иеруса́лима,
    Замыслы Соловья сына Будимеровича;
    На злате и серебре – не по́гнется.
    Князю дары полюбилися,
90 А княгине наипаче того.
    Говорил ласковой Владимер-князь:
    «Гой еси ты, богатой гость,
    Соловей сын Будимерович!
    Займуй дворы княженецкия,
    Займуй ты боярския,
    Займуй дворы и дворянския».
    Отве(ча)е(т) Соловей сын Будимерович:
    «Не надо мне двор(ы) княженецкия,
    И не надо дворы боярския,
100  И не надо дворы дворянския,
    Только ты дай мне загон земли,
    Непаханыя и неараныя,
    У своей, асударь, княженецкой племяннице,
    У молоды Запавы Путятичной,
    В ее, осударь, зелено́м саду,
    [В] вишенье, в орешенье
    Построить || мне, Соловью, снаряден двор».
    Говорил сударь, ласковой Владимер-князь:
    «На то тебе с княгинею подумаю».
110 А подумавши, отдавал Соловью
    Загон земли, непаханыя и неараныя.
    Походил Соловей на свой червлен карабль,
    Говорил Соловей сын Будимерович:
    «Гой еси вы, мои люди работныя!
    Берите вы тапорики булатныя,
    Подите к Запаве в зеленой сад,
    Постройте мне снаряден двор
    [В] вишенье, в орешенье».
    С вечера поздым-поздо,
120 Будто дятлы в дерево пощолкивали,
    Работали ево дружина хора́брая.
    Ко полуноче и двор поспел:
    Три терема златове́рховаты,
    Да трои сени косящетыя,
    Да трои сени решетчетыя.
    Хорошо в теремах изукрашено:
    На небе солнце – в тереме солнце,
    На небе месяц – в тереме месяц,
    На небе звезды – в тереме звезды,
130 На небе заря – в тереме заря
    И вся красота поднебесная.
    Рано зазвонили к заутрени,
    Ото сна-та Запава пробужалася,
    Посмотрела сама в окошечко косящетое,
    [В] вишенья, в орешенья,
    Во свой ведь хорошой во зеленой сад.
    Чудо Запаве показалося
    В ее хорошом зелено́м саду,
    Что стоят три терема златове́рховаты.
140 Говорила Запава Путятишна:
    «Гой еси, нянюшки и мамушки,
    Красныя сенныя девушки!
    Подьте-тка, посмотрите-тка,
    Что мне за чудо показалося
    [В] вишенье, в орешенье».
    Отвечают нянюшки-мамушки
    И сенныя красныя деушки:
    «Матушка Запава Путятишна,
    Изволь-ко сама посмотреть —
150 Счас(т)ье твое на двор к тебе пришло!».
    Скоро-де Запава нарежается,
    Надевала шубу соболиную,
    Цена-та шуби три тысячи,
    А пуговки в семь ты[ся]чей.
    Пошла она [в] вишенье, в орешенье,
    Во свой во хорош во зеленой сад.
    У первова терема послушела —
    Тут в тер[е]му щелчит-молчит:
    Лежит Соловьева золота казна;
160 Во втором терему послушела —
    Тут в терему потихоньку говорят,
    Помаленьку говорят, все молитву творят:
    Молится Соловьева матушка
    Со вдовы честны многоразумными.
    У третьева терема послушела —
    Тут в терему музыка гремит.
    Входила Запава в сени косящетые,
    Отворила двери на́ пяту, —
    Больно Запава испугалася,
170 Резвы ноги подломилися.
    Чудо в тереме показалося:
    На небе солнце – в тереме солнце,
    На небе месяц – в тереме месяц,
    На небе звезды – в тереме звезды.
    На небе заря – в тереме заря
    И вся красота поднебесная.
    Подломились ее ноженьки резвыя,
    Втапоры Соловей он догадлив был:
    Бросил свои звончеты гусли,
180 Подхватывал девицу за белы ручки,
    Клал на кровать слоновых костей
    Да на те ли перины пуховыя.
    «Чево-де ты, Запава, испужалася,
    Мы-де оба на возрасте».
    «А и я-де, девица, на выдонье,
    Пришла-де сама за тебя свататься».
    Тут оне и помолвили,
    Целовалися оне, миловалися,
    Золотыми перстнями поменялися.
190 Проведала ево, Соловьева, матушка
    Честна вдова Амелфа Тимофеевна,
    Свадьбу кончати посрочила:
    «Съезди-де за моря синия,
    И когда-де там расторгуешься,
    Тогда и на Запаве женишься».
    Отъезжал Соловей за моря синея.
    Втапоры поехал и голой шап Давыд Попов,
    Скоро за морями исторгуется,
    А скоре́ тово назад в Киев прибежал;
200 Приходил ко ласкову князю с подарками:
    Принес сукно смурое
    Да крашенину печатную.
    Втапоры князь стал спрашивати:
    «Гой еси ты, голой шап Давыд Попов!
    Где ты слыхал, где видывал
    Про гостя богатова,
    Про молода Соловья сына Будимеровича?».
    Отвечал ему голой шап:
    «Я-де об нем слышел
210 Да и сам подлинно видел —
    В городе Леденце у тово царя заморскаго
    Соловей у царя в пратомо́жье попал,
    И за то посажен в тюрьму,
    А карабли ево отобраны
    На его ж царское величество».
    Тут ласковой Владимер-князь закручинился, скоро вздумал
    о свадьбе, что отдать Запаву за голова шапа Давыда Попова.
    Тысецкой – ласковой Владимер-князь,
    Свашела княгиня Апраксевна,
220 В поезду́ – князи и бояра,
    Поезжали ко церкви божии.
    Втапоры в Киев флот пришел
    Богатова гостя, молода Соловья сына Будимеровича ко городу ко Киеву.
    Якори метали во быстрой Днепр,
    Сходни бросали на крут красен бережек.
    Выходил Соловей со дружиною
    Из сокола-карабля, || с каликами,
    Во белом платье сорок калик со каликою.
    Походили оне ко честной вдове Амелфе Тимофевне,
230 Правят челобитье от сына ея, гостя богатова,
    От молода Соловья Будимеровича,
    Что прибыл флот в девяносте караблях
    И стоит на быстром Непре,
    Под городом Киевым.
    А оттуда пошли ко ласкову князю Владимеру на княженецкой двор
    И стали во единой круг.
    Втапоры следовал со свадьбою Владимер-князь в дом свой.
    И пошли во гридни светлыя,
    Садилися за столы белодубовыя,
240 За ества саха́рныя,
    И позвали на свадьбу сорок калик со каликою,
    Тогда ласковой Владимер-князь
    Велел подносить вина им заморския и меда́ сладкия
    Тотчас по поступкам Соловья опа́зновали,
    Приводили ево ко княженецкому столу.
    Сперва говорила Запава Путятишна:
    «Гой еси, мой сударь дядюшка,
    Ласковой сударь Владимер-князь!
    Тот-то мой прежней обрученной жених,
250  Молоды́ Соловей сын Будимерович.
    Прямо, сударь, скачу – обесчестю столы».
    Говорил ей ласковой Владимер-князь:
    «А ты гой еси, Запава Путятишна!
    А ты прямо не скачи, не бесчести столы!».
    Выпускали ее из-за дубовы́х столов,
    Пришла она к Соловью, поздаровалась,
    Взела ево за рученьку белую
    И пошла за столы белоду́бовы,
    И сели оне за ества саха́рныя,
260 На большо́ место́.
    Говорила Запава таково слово́
    Голому шапу Давыду Попову:
    «Здраствуй женимши, да не с ким спать!».
    Втапоры ласковой Владимер-князь весел стал,
    А княгиня наипаче того,
    Поднимали пирушку великую.

Про гостя Терентиша

    В стольном Нове-городе,
    Было в улице во Юрьевской,
    В слободе было Терентьевской,
    А и жил-был богатой гость,
    А по именю Терентишша.
    У нево двор на целой версте,
    А кругом двора железной тын,
    На тынинки по маковке,
    А и есть по земчуженке;
10 Ворота были вальящетыя,
    Вереи хрустальныя,
    Подворотина рыбей зуб.
    Середи двора гридня стоит,
    Покрыта седых бобров,
    Потолок черных соболей,
    А и матица-та валженая,
    Была печка муравленая,
    Середа была кирпичная,
    А на се́реди кроватка стоит,
20 Да кровать слоновых костей,
    На кровати перина лежит,
    На перине зголовье лежит,
    На зголовье молодая жена
    Авдотья Ивановна.
    Она с вечера трудна-больна,
    Со полуночи недужна вся:
    Расходился недуг в голове,
    Разыгрался утин в хребте,
    Пустился недуг к сер(д)цу,
30 А пониже ея пупечка
    Да повыше коленечка,
    Межу ног, килди-милди.
    Говорила молодая жена
    Авдотья Ивановна:
    «А и гой еси, богатой гость,
    И по именю Терентишша,
    Возьми мои золотые ключи,
    Отмыкай окован сундук,
    Вынимай денег сто рублев,
40 Ты поди дохтуров добывай,
    Во́лхи-та спрашивати».
    А втапоры Терентишша
    Он жены своей слушелся,
    И жену-та во любви держал.
    Он взял золоты ее ключи,
    Отмыкал окован сундук,
    Вынимал денег сто рублев
    И пошел дохтуров добывать.
    Он будет, Терентишша,
50 У честна креста Здвиженья,
    У жива моста калинова,
    Встречу Терентишшу веселыя скоморохи.
    Скоморохи – люди вежлевыя,
    Скоморохи очес(т)ливыя
    Об ручку Терентью челом:
    «Ты здравствую, богатой гость,
    И по именю Терентишша!
    Доселева те слыхом не слыхать,
    И доселева видом не видать,
60 А и ноне ты, Терентишша,
    [А] и бродишь по чисту́ полю́,
    Что корова заблудящая,
    Что ворона залетящая».
    А и на то-то он не сердится,
    Говорит им Терентишша:
    «Ай вы гой, скоморохи-молодцы!
    Что не сам я, Терентей, зашол,
    И не конь-та богатова завез,
    Завела нужда-бедность…..
70 У мене есть молодая жена
    Авдотья Ивановна,
    Она с вечера трудна-больна,
    Со полуночи недужна вся:
    Расходился недуг в голове,
    Разыгрался утин в хребте,
    Пустился недуг к сер(д)цу,
    Пониже ее пупечка,
    Что повыше коленечка,
    Межу ног, килди-милди.
80 А кто бы-де недугам пособил.
    Кто недуги бы прочь отгонил
    От моей молодой жены,
    От Авдотьи Ивановны,
    Тому дам денег сто рублев
    Без единыя денежки».
    Веселыя молодцы догадалися,
    Друг на друга оглянулися,
    А сами усмехнулися:
    «Ай ты гой еси, Терентишша,
90 Ты нам что за труды заплатишь?».
    «Вот вам даю сто рублев!».
    Повели ево, Терентишша,
    По славному Нову-городу,
    Завели его, Терентишша,
    Во тот во темной ряд,
    А купили шелковой мех,
    Дали два гроша мешок;
    Пошли оне во червленной ряд,
    Да купили червленой вяз,
100 А и дубину ременчетую —
    Половина свинцу налита,
    Дали за нее десеть алтын.
    Посадили Терентишша
    Во тот шелковой мех,
    Мехоноша за плеча взял.
    Пошли оне, скоморохи,
    Ко Терентьеву ко двору.
    Молода жена опасливая
    В окошечко || выглянула:
110 «Ай вы гой еси, веселыя молодцы,
    Вы к чему на двор идете,
    Что хозяина в доме нет?».
    Говорят веселыя молодцы:
    «А и гой еси, молодая жена,
    Авдотья Ивановна,
    А и мы тебе челобитье несем
    От гостя богатова,
    И по имени Терентишша!».
    И она спохватилася за то:
120 «Ай вы гой еси, веселыя молодцы,
    Где ево видели,
    А где про ево слышали?».
    Отвечают веселыя молодцы:
    «Мы ево слышели,
    Сами доподлинна видели
    У честна креста Здвиженья,
    У жива моста калинова,
    Голова по собе ево лежит,
    И вороны в жопу клюют».
130 Говорила молодая жена
    Авдотья Ивановна:
    «Веселыя скоморохи!
    Вы подите во светлую гридню,
    Садитесь на лавочки,
    Поиграйте во гусельцы
    И пропойте-ка песенку
    Про гостя богатова,
    Про старово…… сына,
    И по именю Терентишша,
140 Во дому бы ево век не видать!».
    Веселыя скоморохи
    Садилися на лавочки,
    Заиграли во гусельцы,
    Запели оне песенку.
    «Слушай, шелковой мех
    Мехоноша за плечами,
    А слушай, Терентей-гость,
    Что про тебя говорят,
    Говорит молодая жена
150 Авдотья Ивановна
    Про стара мужа Терентишша,
    Про старова…….. сына:
    Во дому бы тебе век не видать!
    Шевелись, шелковой мех
    Мехоноша за плечами,
    Вставай-ка, Терентишша,
    Лечить молодую жену!
    Бери червленой вяз,
    Ты дубину ременчетую,
160 Походи-ка, Терентишша,
    По своей светлой гридни
    И по се́реди кирпищетой
    Ка занавесу белому,
    Ко кровати слоновых костей,
    Ко перине ко пуховыя,
    А лечи-ка ты, Терентишша,
    А лечи-ка ты молоду жену
    Авдотью Ивановну!».
    Вставал же Терентишша,
170 Ухватил червленой вяз,
    А дубину ременчетую —
    Половина свинцу налита,
    Походил он, Терентишша,
    По своей светлой гридне
    За занавесу белую,
    Ко кровати слоновых костей.
    Он стал молоду жену лечить,
    Авдотью Ивановну:
    Шлык с головы у нея сшиб,
180 Посмотрит Терентишша
    На кровать слоновых костей,
    На перину на пуховую, -
    А недуг-ат пошевеливаится
    Под одеялом соболиныем.
    Он-та, || Терентишша,
    Недуга-та вон погнал
    Что дубиною ременчетою,
    А недуг-ат непутем в окошко скочил,
    Чуть головы не сломил,
190 На корачках ползает,
    Едва от окна отполоз.
    Он оставил, недужишша,
    Кафтан хрушето́й камки,
    Камзол баберековой,
    А и денег пять сот рублев.
    Втапоры Терентишша
    Дал еще веселым
    Другое сто рублев
    За правду великую.

Дюк Степанович

    Из-за моря, моря синева,
    Из славна Волынца, красна Галичья,
    Из тое Корелы богатыя,
    Как есён соко́л вон вылетывал,
    Как бы белой кречет вон выпархивал, -
    Выезжал удача доброй молодец,
    Молоды Дюк сын Степанович.
    По прозванью Дюк был боярской сын.
    А и конь под ним как бы лютой зверь,
10 Лютой зверь конь, и бур, космат,
    У коня грива на леву сторону до сырой земли,
    Он сам на коне как есён соко́л,
    Крепки доспехи на могучих плечах.
    Немного с Дюком живота пошло:
    Что куяк и панцырь чиста серебра,
    А кольчуга на нем красна золота;
    А куяку и панцырю
    Цена лежит три тысячи,
    А кольчугу на нем красна золота
20 Цена сорок тысячей,
    А и конь под ним в пять тысячей.
    Почему коню цена пять тысячей?
    За реку он броду не спрашивает,
    Котора река цела верста пятисотная,
    Он скачет с берегу на берег —
    Потому цена коню пять тысячей.
    Еще с Дюком немного живота пошло:
    Пошел тугой лук разрывчетой,
    А цена тому луку три тысячи;
30 Потому цена луку три тысячи —
    Полосы были серебрены,
    А рога красна золота,
    А и титивочка была шелко́вая,
    А белова шолку шимаханскова.
    И колчан || пошел с ним каленных стрел,
    А во колчане было за триста стрел,
    Всякая стрела по десяти рублев,
    А и еще есть во колчане три стрелы,
    А и тем стрелам цены нет,
40 Цены не было и не сведомо.
    Потому трем стрелкам цены не было, -
    Колоты оне были из трость-древа,
    Строганы те стрелки во Нове-городе,
    Клеяны оне клеем осетра-рыбы,
    Перены оне перьицам сиза́ орла́,
    А сиза орла, орла орловича,
    А тово орла, птицы камския, -
    Не тыя-та Камы, коя в Волгу пала,
    А тоя-ты Камы за синем морем,
50 Своим ус(т)ьем впала в сине море.
    А летал орел над синем морем,
    А ронил он перьица во сине море,
    А бежали гости-карабелыцики,
    Собирали перья на сине́м море́,
    Вывозили перья на светую Русь,
    Продавали душам красным девицам,
    Покупала Дюкова матушка
    Перо во сто рублев, во тысячу.
    Почему те стрелки дороги?
60 Потому оне дороги,
    Что в ушах поставлено по ти́рону по каменю.
    По дорогу самоцветному;
    А и еще у тех стрелак
    Подле ушей перевивано
    Аравицким золотом.
    Ездит Дюк подле синя моря
    И стреляет гусей, белых лебедей,
    Перелетных серых малых утачак.
    Он днем стреляет,
70 В ночи те стрелки сбирает:
    Как днем-та стре́лачак не видити,
    А в ночи те стрелки, что свечи, горят,
    Свечи теплются воску ярова;
    Потому оне, стрелки, дороги.
    Настрелял он, Дюк, гусей, белых лебедей,
    Перелетных серых малых утачак,
    Поехал ко городу Киеву,
    Ко ласкову князю Владимеру.
    Он будет в городе Киеве,
80 Что у ласкова князя Владимера,
    Середи двора княженецкого,
    А скочил он со добра́ коня,
    Привезал коня к дубову́ столбу,
    К кольцу булатному,
    Походил во гридню во светлую
    Ко великому князю Владимеру;
    Он молился Спасу со Пречистою,
    Поклонился князю со кнегинею,
    На все четыре стороны.
90 Тут сидят князи-бо́яра,
    Скочили все на резвы́ ноги́,
    А гледят на молодца, дивуются.
    И Владимер-князь стольной киевской
    Приказал наливать чару зелена вина
    В полтора ведра.
    Подавали Дюку Степанову,
    Принимает он, не чванится,
    А принял чару едино́й рукой,
    А выпил чару едины́м духом;
100 И Владимер-князь стольной киевской
    Посадил ево за единой стол хлеба кушати.
    А и повары были догадливые:
    Носили ества сахарныя,
    И носили питья медвяныя,
    И клали калачики крупичеты
    Перед тово Дюка Степанова.
    А сидит Дюк за единым столом
    Со темя́ князи и бо́яры,
    Откушал калачики крупичеты,
110 Он верхню корачку отламыват,
    А нижню корачку прочь откладыват.
    А во Киеве был ща(п)лив добре
    Как бы молоды Чурила сын Пленкович,
    Оговорил он Дюка Степанова:
    «Что ты, Дюк, чем чванишься:
    Верхню корачку отламывашь,
    А нижню прочь откладываешь?».
    Говорил Дюк Степанович:
    «Ой ты, ой еси, Владимер-князь!
120 В том ты на меня не прогневайся:
    Печки у тебя биты глинены,
    А подики кирпичные,
    А помелечко мочальное
    В лохань обмакивают,
    А у меня, Дюка Степанова,
    А у моей сударыни матушки
    Печки были муравлены,
    А подики медные,
    Помелечко шелко́вое
130 В сыту медяную абмакивают;
    Калачик съешь – больше хочится!».
    Втапоры князю Владимеру
    Захотелось к Дюку ехати,
    Зовет с собой || князей-бояр,
    И взял Чурила Пленковича.
    И приехали оне на пашню к нему,
    Ко тем крестьянским дворам.
    И тут у Дюка стряпчей был,
    Припас про князя Владимера почестной стол,
140 И садился ласковой Владимер-князь
    Со своими князи-бо́яры
    За те столы белоду́бовы;
    И втепоры повары были догадливы:
    Носили ества сахарныя
    И питья медяныя.
    И будет день в половина дни,
    И будет стол во полу́столе,
    Владимер-князь полсыта́ наедается,
    Полпьена́ напивается,
150 Говорил он тут Дюку Степанову:
    «Коково про тебя сказывали,
    Таков ты и есть».
    Покушавши, ласковой Владимер-князь
    Велел дом ево переписывать,
    И был в том дому сутки четвера.
    А и дом ево крестьянской переписывали —
    Бумаги не стало,
    То отте́ля Дюк Степанович
    Повел князя Владимера
160 Со всемя́ гостьми и со всемя́ людьми
    Ко своей сударыни-матушки,
    Честны вдавы многоразумныя.
    И будут оне в высоких теремах,
    И ужасается Владимер-князь,
    Что в теремах хорошо изукрашено.
    И втапоры честна вдова, Дюкова матушка,
    Обед чинила про князя Владимера
    И про всех гостей, про всех людей.
    И садился Владимер-князь
170 За столы убраныя, за ества сахарныя
    Со всемя́ гостьми, со всемя́ людьми;
    Втапоры повары были догадливы:
    Носили ества сахарныя, питья медяныя.
    И будет день в половина дни,
    Будет стол во полу́столе,
    Говорил он, ласковой Владимер-князь:
    «Исполать тебе, честна вдова многоразумная,
    Со своим сыном Дюком Степановым!
    Уподчивала меня со всемя́ гостьми́, со всемя́ людьми;
180 Хотел боло ваш и этот дом описывать,
    Да отложил все печали на радости».
    И втапоры честна вдова многоразумная
    Дарила князя Владимера
    Своими честными подарками:
    Сорок сороков черных соболей,
    Второе сорок бурнастых лисиц,
    Еще сверх того каменьи самоцветными.
    То старина, то и деянье:
    Синему морю на уте́шенье,
190 Быстрым рекам слава до́ моря,
    А добрым людям на послу́шанье,
    Веселым молодцам на поте́шенье.

Щелкан Дудентьевич

    А и деялося в орде,
    Передеялось в Большой:
    На стуле золоте,
    На рытом бархоте,
    На чер(в)чатой камке
    Сидит тут царь Азвяк,
    Азвяк Таврулович;
    Суды рассуживает
    И ряды разряживает,
10 Костылем размахивает
    По бритым тем усам,
    По тотарским тем головам,
    По синим плешам.
    Шурьев царь дарил,
    Азвяк Таврулович,
    Городами стольными:
    Василья на Плесу,
    Гордея к Вологде,
    Ахрамея к Костроме,
20 Одново не пожаловал —
    Любимова шурина
    Щелкана Дюдентевича.
    За что не пожаловал?
    И за то он не пожаловал, -
    Ево дома не случилося.
    Уезжал-та млад Щелкан
    В дальную землю Литовскую,
    За моря синея;
    Брал он, млад Щелкан,
30 Дани-невыходы,
    Царски невыплаты.
    С князей брал по сту рублев,
    С бояр по пятидесят,
    С крестьян по пяти рублев;
    У которова денег нет,
    У тово дитя возьмет;
    У которова дитя нет,
    У того жену возьмет;
    У котораго жены-та нет,
40 Тово самово головой возьмет.
    Вывез млад Щелкан
    Дани-выходы,
    Царския невыплаты;
    Вывел млад Щелкан
    Коня во сто рублев,
    Седло во тысячу.
    Узде цены ей нет:
    Не тем узда дорога,
    Что вся узда золота,
50 Она тем, узда, дорога —
    Царская жалованье,
    Государево величество,
    А нельзя, дескать, тое узды
    Не продать, не променять
    И друга дарить,
    Щелкана Дюдентевича.
    Проговорит млад Щелкан,
    Млад Дюдентевич:
    «Гой еси, царь Азвяк,
60 Азвяк Таврулович!
    Пожаловал ты молодцов,
    Любимых || шуринов,
    Двух удалых Борисовичев,
    Василья на Плесу,
    Гордея к Вологде,
    Ахрамея к Костроме,
    Пожалуй ты, царь Азвяк,
    Пожалуй ты меня
    Тверью старою,
70 Тверью богатою,
    Двомя братцами родимыми,
    Дву удалыми Борисовичи».
    Проговорит царь Азвяк,
    Азвяк Таврулович:
    «Гой еси, шурин мой
    Щелкан Дюдентевич,
    Заколи-тка ты сына своего,
    Сына любимова,
    Крови ты чашу нацади,
80 Выпей ты крови тоя,
    Крови горячия,
    И тогда я тебе пожалою
    Тверью старою,
    Тверью богатою,
    Двомя братцами родимыми,
    Дву удалыми Борисовичи!».
    Втапоры млад Щелкан
    Сына своего заколол,
    Чашу крови нацадил,
90 Крови горячия,
    Выпил чашу тоя крови горячия.
    А втапоры царь Азвяк
    За то ево пожаловал
    Тверью старою,
    Тверью богатою,
    Двомя братцы родимыми,
    Два удалыми Борисовичи,
    И втепоры млад Щелкан
    Он судьею насел
100 В Тверь-ту старую,
    В Тверь-ту богатую.
    А немного он судьею сидел:
    И вдовы-та бесчестити,
    Красны девицы позорити,
    Надо всеми наругатися,
    Над домами насмехатися.
    Мужики-та старыя,
    Мужики-та богатыя,
    Мужики посадския
110 Оне жалобу приносили
    Двум братцам родимыем,
    Двум удалым Борисовичем.
    От народа они с поклонами пошли,
    С честными подарками,
    И понесли оне честныя подарки
    Злата-серебра и скатнова земчуга.
    Изошли ево в доме у себя,
    Щелкана Дюдентевича, -
    Подарки принял от них,
120 Чести не воздал им.
    Втапоры млад Щелкан
    Зачванелся он, загорденелся,
    И оне с ним раздорили,
    Один ухватил за волосы,
    А другой за ноги,
    И тут ево разорвали.
    Тут смерть ему случилася,
    Ни на ком не сыскалося.

Мастрюк Темрюкович

    В годы прежния,
    Времена первоначальныя,
    При бывшем вольном царе,
    При Иване Васильевиче,
    Когда холост был государь,
    Царь Иван Васильевич,
    Поизволил он женитися.
    Берет он, царь-государь,
    Не у себя в каменно́й Москве,
10 А берет он, царь-государь,
    В той Золотой орде,
    У тово Темрюка-царя,
    У Темрюка Степановича,
    Он Марью Темрюковну,
    Сестру Мастрюкову,
    Купаву крымскую
    Царицу благоверную.
    А и царскова поезду
    Полторы было тысячи:
20 Князи-бо́яра, могучие бога́тыри,
    Пять со́т донских казаков,
    Что н(и) лутчих добрых молодцов.
    Здравствует царь-государь
    Через реки быстрыя,
    Через грязи смоленския,
    Через лесы брынския,
    Он здравствует, царь-государь,
    В той Золотой орде,
    У тово Темрюка-царя,
30 У Темрюка Степановича.
    Он по́нел, царь-государь,
    Царицу благоверную
    Марью Темрюковну,
    Сестру Мастрюкову,
    И взял в провожатые за ней
    Три ста́ татаринов,
    Четыре ста́ бухаринов,
    Пять сот черкашенинов
    И любимова шурина
40 Мастрюка Темрюковича,
    Молодова черкашенина.
    Уж царскова поезду
    Без малова три тысячи,
    Везут золоту казну
    Ко царю в каменну́ Москву.
    Переехал царь-государь
    Он реки быстрыя,
    Грязи смоленския
    И лесы брынския,
50 Он здравствует, царь-государь,
    У себя в каменно́й Москве,
    Во полатах белокаменных.
    В возлюбленной крестовой своей
    Пир навеселе повел,
    Столы на радостех.
    И все ли князи-бо́яра,
    Могучие богатыри
    И гости званыя,
    Пять сот донских казаков
60 Пьют-едят, потешаются,
    Зелено вино кушают,
    Белу лебедь рушают,
    А един не пьет да не ест
    Царской гость дорогой,
    Мастрюк Темрюкович,
    Молодой черкашенин.
    И зачем хлеба-соли не ест,
    Зелена вина не кушает,
    Белу лебедь не рушает?
70 У себя на уме держит:
    Изошел он семь городов,
    Поборол он семьдесят борцов
    И по себе борца не нашел.
    И только он думает,
    Ему вера поборотися есть
    У царя в каменной Москве,
    Хочет царя потешити
    Со царицею благоверною
    Марьею Темрюковною,
80 Он хочет Москву загонять,
    Сильно царство Московское.
    Никита Романович
    Об том царю доложил,
    Царю Ивану Васильевичу:
    «А и гой еси, царь-государь,
    Царь Иван Васильевич!
    Все князи-бояра,
    Могучие богатыри
    Пьют-едят, потешаются
90 На великих на радостех,
    Один не пьет, не ест
    Твой царской гость дорогой,
    Мастрюк Темрюкович,
    Молодой черкашенин —
    У себя он на уме держит,
    Вера поборотися есть,
    Твое царское величество потешити
    Со царицею благоверною».
    Говорит тут царь-государь,
100 Царь Иван Васильевич:
    «Ты садися, Никита Романович,
    На добра коня,
    Побеги по всей Москве,
    По широким улицам
    И по частым переулачкам».
    Он будет, дядюшка
    Никита Романович,
    Середь Урья Повол[ж]скова,
    Слободы Александровы, -
110 Два братца родимые
    По базару похаживают,
    А и бороды бритые,
    Усы торженые,
    А платья саксонское,
    Сапоги с рострубами,
    Аб ручку-ту дядюшке челом:
    «А и гой еси ты, дядюшка
    Никита Романович,
    Ково ты спрашиваешь?
120 Мы борцы в Москве похваленые.
    Молодцы поученые, славные!»
    Никита Романович
    Привел борцов ко дворцу,
    Говорили тут борцы-молодцы:
    «Ты, Никита Романович,
    Ты изволь об том царю доложить,
    Смет(ь) ли н[а]га спустить
    С царским шурином,
    И смет(ь) ли ево побороть?».
130 Пошел он, Никита Романович,
    Об том царю доложил,
    Что привел борцов ко дворцу.
    Злата труба протрубела
    Во полате белокаменной,
    Говорил тут царь-государь,
    Царь Иван Васильевич:
    «Ты, Никита Романович,
    Веди борцов на двор,
    На дворец государевой,
140 Борцов ученыех,
    Молодцов похваленыех,
    И в том им приказ отдавай,
    Кто бы Мастрюка поборол,
    Царскова шурина,
    Платья бы с плеч снял
    Да нагова с круга спустил,
    А нагова, как мать родила,
    А и мать на свет пустила».
    Послышал Мастрюк борцов,
150 Скачет прямо Мастрюк
    Из места большева,
    Из угла переднева
    Через столы белод[у]бовы,
    Через ества сахарныя,
    Чрез питья медяныя,
    Левой ногой задел
    За столы белодубовы.
    Повалил он тридцать столов
    Да прибил триста гостей:
160 Живы да не годны,
    На карачках ползают
    По полате белокаменной —
    То похвальба Мастрюку,
    Мастрюку Темрюковичу.
    Выбежал тут Мастрюк
    На крылечка красное,
    Кричит во всю голову,
    Чтобы слышел царь-государь:
    «А свет ты, вольной царь,
170 Царь Иван Васильевич!
    Что у тебя в Москве
    За похвальные молодцы,
    Поученые, славные?
    На ладонь их посажу,
    Другой рукою роздавлю!».
    С борцами сходится
    Мастрюк Темрюкович,
    Борьба ево ученая,
    Борьба черкасская,
180 Колесом он бороться пошел.
    А и малой выступается
    Мишка Борисович,
    Смотрит царь-государь,
    Что кому будет божья помочь,
    И смотрят их борьбу князи-бо́яра
    И могучие богатыри,
    Пять сот донских казаков.
    А и Мишка Борисович
    С носка бросил о землю
190 Он царскова шурина,
    Похвалил ево царь-государь:
    «Исполать тебе, молодцу,
    Что чиста борешься!».
    А и Мишка к стороне пошел, -
    Ему полно боротися.
    А Потанька бороться пошел,
    Костылем попирается,
    Сам вперед подвигается,
    К Мастрюку приближается.
200 Смотрит царь-государь,
    Что кому будет божья помочь.
    Потанька справился,
    За плеча сграбился,
    Согнет корчагою,
    Воздымал выше головы своей,
    Опустил о сыру землю:
    Мастрюк без памети лежит,
    Не слыхал, как платья сняли.
    Был Мастрюк во всем,
210 Стал Мастрюк ни в чем,
    Ожерелья в пять сот рублев
    Без единые денежки,
    А платья саксонскова
    Снял на три тысячи —
    Со стыду и сорому
    О карачках под крылец ползет.
    Как бы бела лебедушка
    По заре она прокликала,
    Говорила царица царю,
220 Марья Темрюковна:
    «Свет ты, вольной царь
    Иван Васильевич!
    Такова у тебя честь добра́
    До любимова шурина?
    А детина наругается,
    Что детина деревенской,
    Почто он платья снимает?».
    Говорил тут царь-государь:
    «Гой еси ты, царица во Москве,
230 Да ты, Марья Темрюковна!
    А не то у меня честь во Москве,
    Что татары-те борются,
    То-то честь в Москве,
    Что русак тешится!
    Хотя бы ему голову сломил,
    Да любил бы я, пожаловал
    Двух братцов родимыех,
    Двух удалых Борисовичев».

Волх Всеславьевич

    По саду, саду, по зеленому,
    Ходила-гуляла молода княжна
    Марфа Всеславьевна,
    Она с каменю скочила на лютова на змея;
    Обвивается лютой змей
    Около чебота зелен сафьян,
    Около чулочика шелкова,
    Хоботом бьет по белу стегну.
    А втапоры княгиня || понос понесла,
10 А понос понесла и дитя родила.
    А и на небе просветя светел месяц,
    А в Киеве родился могуч богатырь,
    Как бы молоды Вольх Всеславьевич.
    Подрожала сыра земля,
    Стреслося славно царство Индейское,
    А и синея моря сколыбалося
    Для-ради рожденья богатырскова,
    Молода Вольха Всеславьевича;
    Рыба пошла в морскую глубину,
20 Птица полетела высоко в небеса,
    Туры да олени за горы пошли,
    Зайцы, лисицы по чащицам,
    А волки, медведи по ельникам,
    Соболи, куницы по о́стровам.
    А и будет Вольх в полтора часа,
    Вольх говорит, как гром гремит:
    «А и гой еси, сударыня матушка,
    Молода Марфа Всеславьевна!
    А не пеленай во пелену чер(в)чатую,
30 А не пояс[ай] в пое́сья шелко́выя, -
    Пеленай меня, матушка,
    В крепки латы булатныя,
    А на буйну голову клади злат шелом,
    По праву руку – палицу,
    А и тяжку палицу свинцовую,
    А весом та палица в триста пуд».
    А и будет Вольх семи годов,
    Отдавала ево матушка грамоте учиться,
    А грамота Вол(ь)ху в наук пошла;
40 Посадила ево уж пером писать,
    Письмо ему в наук пошла.
    А и будет Вол(ь)х десяти годов,
    Втапоры поучился Вольх ко премудростям:
    А и первой мудрости учился —
    Обвертоваться ясным соколом,
    Ко другой-та мудрости учился он, Вольх, -
    Обвертоваться серым волком,
    Ко третей-та мудрости учился Вольх —
    Обвертоваться гнедым туром-золотыя рога.
50 А и будет Вольх во двенадцать лет,
    Стал себе Вольх он дружину прибирать,
    Дружину прибирал в три годы;
    Он набрал дружину себе семь тысячей;
    Сам он, Вольх, в пятнадцать лет,
    И вся ево дружина по пятнадцати лет.
    Прошла та слава великая
    Ко стольному городу Киеву:
    Индейской царь нарежается,
    А хвалится-похваляится,
60 Хочет Киев-град за щитом весь взять,
    А божьи церкви на дым спустить
    И почестны монастыри розарить.
    А втапоры Вольх он догадлив был:
    Со всею дружиною хора́брою
    Ко славному царству Индейскому
    Тут же с ними во поход пошел.
    Дружина спит, так Вольх не спит:
    Он обвернется серым волком,
    Бегал-скакал по темным по лесам и по раменью,
70 А бьет он звери сохатыя,
    А и волку, медведю спуску нет,
    А и соболи, барсы – любимой кус,
    Он зайцам, лисицам не брезгивал.
    Вол(ь)х поил-кормил дружину хоробраю,
    Абувал-адевал добрых молодцов,
    Насили оне шубы соболиныя,
    Переменныя шубы-то барсовыя.
    Дружина спит, так Вольх не спит:
    Он обвернется ясным соколом,
80 Полетел он далече на сине море,
    А бьет он гусей, белых лебедей,
    А и серым малым уткам спуску нет.
    А поил-кормил дружинушку хораброю,
    А все у нево были ества переменныя,
    Переменныя ества, саха́рныя.
    А стал он, Вол(ь)х, вражбу чинить:
    «А и гой еси вы, удалы добры молодцы!
    Не много не мало вас – семь тысячей,
    А и ест(ь) [ли] у вас, братцы, таков человек,
90 Кто бы обвернулся гнедым туром,
    А сбегал бы ко царству Индейскому,
    Проведал бы про царство Индейское,
    Про царя Салтыка Ставрульевича,
    Про ево буйну голову Батыевичу?».
    Как бы лист со травою пристилается,
    А вся ево дружина приклоняется,
    Отвечают ему удалы добры молодцы:
    «Нету у нас такова молодца,
    Опричь тебя, Вол(ь)ха Всеславьевича».
100 А тут таковой Всеславьевич
    Он обвернулся гнедым туром-золотыя рога,
    Побежал он ко царству Индейскому,
    Он первую скок за целу версту скочил,
    А другой скок не могли найти;
    Он обвернется ясным соколом,
    Полетел он ко царству Индейскому.
    И будет он во царстве Индейском,
    И сел он на полаты белокаменны,
    На те на полаты царския,
110 Ко тому царю Индейскому,
    И на то окошечко косящетое.
    А и буйныя ветры по насту тянут,
    Царь со царицею в разговоры говорит.
    Говорила царица Аздяковна,
    Молода Елена Александровна:
    «А и гой еси ты, славной Индейской царь!
    Изволишь ты нарежаться на Русь воевать,
    Про то не знаешь-не ведаешь:
    А и на небе просветя светел месяц,
120 А в Киеве родился могуч богатырь,
    Тебе царю сопротивничик».
    А втапоры Вол(ь)х он догадлив был:
    Сидючи на окошке косящетом,
    Он те-та де речи повыслушал,
    Он обвернулся горносталем,
    Бегал по подвалам, по по́гребам,
    По тем по высоким теремам,
    У тугих луков титивки накусывал,
    У каленых стрел железцы повы́нимал,
130 У тово ружья ведь у огненнова
    Кременья и шомполы повыдергал,
    А все он в землю закапывал.
    Обвернется Вольх ясным соколом,
    [В]звился он высоко по поднебесью,
    Полетел он далече во чисто поле,
    Полетел ко своей ко дружине хоро́брыя.
    Дружина спит, || так Вольх не спит,
    Разбудил он удалых добрых молодцов:
    «Гой еси вы, дружина хоробрая,
140 Не время спать, пора вставать,
    Пойдем мы ко царству Индейскому!».
    И пришли оне ко стене белокаменной,
    Крепка стена белокаменна,
    Вороты у города железныя,
    Крюки-засовы все медные,
    Стоят караулы денны́-нощны́,
    Стоит подворотня дорог рыбей зуб,
    Мудрены вырезы вырезено,
    А и только в вырезу мурашу́ пройти.
150 И все молодцы закручинилися,
    Закручинилися и запечалилися,
    Говорят таково слово:
    «Потерять будет головки напрасныя,
    А и как нам будет стена пройти?».
    Молоды Вольх он догадлив был:
    Сам обвернулся мурашиком
    И всех добрых молодцов мурашками,
    Прошли оне стену белокаменну,
    И стали молодцы уж на другой стороне,
160 В славном царстве Индейскием,
    Всех обернул добрыми молодцами,
    Со своею стали сбруею со ратною,
    А всем молодцам он приказ отдает:
    «Гой еси вы, дружина хоробрая!
    Ходите по царству Индейскому,
    Рубите старова, малова,
    Не оставьте в царстве на се́мена,
    Оставьте только вы по выбору
    Не много не мало – семь тысячей
170 Душечки красны девицы!».
    А и ходят ево дружина по царству Индейскому,
    А и рубят старова, малова,
    А и только оставляют по выбору
    Душечки красны девицы.
    А сам он, Вольх, во полаты пошол,
    Во те во полаты царския,
    Ко тому царю ко Индейскому.
    Двери были у полат железныя,
    Крюки-пробои по булату злачены,
180 Говорит тут Вольх Всеславьевич:
    «Хотя нога изломить, а двери выставить!».
    Пнет ногой во двери железныя —
    Изломал все пробои булатныя.
    Он берет царя за белы́ руки,
    А славнова царя Индейскова,
    Салтыка Ставрульевича,
    Говорит тут Вольх таково слово:
    «А и вас-та, царей, не бьют-не казнят».
    Ухватя ево, ударил о кирпищетой пол,
190 Расшиб ево в крохи говенныя.
    И тут Вольх сам царем насел,
    Взявши царицу Азвяковну,
    А и молоду Елену Александровну,
    А и те ево дружина хоробрыя
    И на тех на девицах переженилися.
    А и молоды Вольх тут царем насел,
    А то стали люди посадския,
    Он злата-серебра выкатил,
    А и коней, коров табуном делил,
200 А на всякова брата по сту тысячей.

Сергей Хорош

    Ай уж ли вы, миряня,
    Государевы дворяне,
    Благословите-тка вы, дворяня,
    Про Сергея-та сказать,
    Про Сергея Боркова,
    Сына Федоровича.
    А не сергеевской Сергей,
    Не володимерской Сергей,
    А живал все Сергей
10 На Уфе на реке,
    В ямской слободе,
    У попа во дворе,
    В приворотней избе.
    Спознала про Сергея
    С гостинова двора
    Гостиная жена,
    Гостиная жена,
    Крестиною зовут.
    Она пива наварила,
20 И ведро вина купила,
    Позвала ево, Сергея,
    На пирушечку.
    Приходил Сергей
    Всех прежде людей.
    А для-ради Сергея
    И суседей позвала.
    А и тот с борку,
    Иной с борку,
    Уже полна изба
30 Принабуркалася.
    А и день к вечеру
    Вечеряется,
    Сергей молодец
    Напивается,
    Изволил он, Сергей,
    Ко двору своему идти,
    Ко подворью своему.
    А в доме Сергей
    Он опаслив был,
40 Он опаслив был
    И не верел жене,
    И не верил жене
    И ревнив добре.
    Заглянет Сергей
    В огороде-хмельнике,
    В огороде-хмельнике,
    На повети в сеннике,
    На перине на боку,
    В шитом-браном пологу́,
50 А и ту[т] Сергей
    Не видал никово.
    Заглянет Сергей
    Во свином котухе́,
    А увидел он, Сергей,
    Чужова мужика,
    А чужова мужика
    На жене-то своей
    А мужик…….
    Сергееву жену.
60 Сергей заревел,
    Мужика испужал,
    А мужик побежал,
    На поветь скакнул,
    На поветь скакнул,
    Он поветь обломил,
    Да скотину задовил,
    Он быка задовил,
    Овцу яловицу,
    Овцу яловицу,
70 Семерых поросят.
    А стала у Сергея
    Три беды во дому:
    Первая беда —
    Мужик поветь обломил,
    А другая беда —
    То скотину задовил,
    А третья беда —
    То жену его….
    А сел Сергей,
80 Сам расплачется:
    «А не жаль мне повети
    И скотины своея,
    Жаль мне тово,
    Кто жену мою…,
    Не…… ушел, -
    С тоски пропадет.
    А кабы-де он….,
    Спасиба бы сказал,
    А спасиба бы сказал,
90 Могорец заплатил.
    А поветь-та бы цела
    И скотина-та жива,
    И скотина-та жива
    И жена ба весела,
    А столь бы весела,
    Будто ни в чем не была.

Иван гостиной сын

    В стольном в городе во Киеве,
    У славнова князя Владимера
    Было пированья-почестной пир,
    Было столованья-почестной стол
    На многи князи-бо́яра
    И на русския могучия бога́тыри
    И гости богатыя.
    Будет день в половина дня,
    Будет пир во полупире,
10 Владимер-князь распотешился,
    По светлой гридне похаживает,
    Таковы слова поговаривает:
    «Гой еси, князи и бо́яра
    И все русския могучия бога́тыри!
    Есть ли в Киеве таков человек,
    Кто б похвалился на три́ ста́ жеребцов,
    На три́ ста́ жеребцов и на три́ жеребца похваленыя:
    Сив жеребец да кологрив жеребец,
    И которой полонен Воронко во Большой орде,
20 Полонил Илья Муромец сын Иванович
    Как у молода Тугарина Змеевича,
    Из Киева бежать до Чернигова
    Два девяноста-то мерных верст
    Промеж обедней и заутренею?».
    Как бы большой за меньшова хоронется,
    От меньшова ему тут, князю, ответу нету.
    Из тово стола княженецкова,
    Из той скамьи богатырския
    Выступается Иван Гостиной сын,
30 И скочил на свое место богатырское
    Да кричит он, Иван, зычным голосом:
    «Гой еси ты, сударь, ласковой Владимер-князь!
    Нет у тебя в Киеве охотников
    А и быть перед князем невольником!
    Я похвалюсь на три́ ста́ жеребцов
    И на три́ жеребца похваленыя:
    А сив жеребец да кологрив жеребец
    Да третей жеребец – полонян Воронко,
    Да которой полонян во Большой орде,
40 Полонил Илья Муромец сын Иванович
    Как у молода Тугарина Змеевича,
    Ехать дорога не ближнея
    И скакать из Киева до Чернигова
    Два девяноста-то мерных верст
    Промежу обедни и заутрени,
    Ускоки давать кониныя,
    Что выметывать роздолья широкия.
    А бьюсь я, Иван, о велик заклад:
    Не о сте рублях, не о тысячу —
50 О своей буйной голове!».
    За князя Владимера держат || поруки крепкия
    Все тут князи и бо́яра,
    Тута-де гости-карабельщики;
    Закладу оне за князя кладут на сто тысячей,
    А некто́-де тут за Ивана поруки не держит.
    Пригодился тут владыка черниговский,
    А и он-та за Ивана поруку держит,
    Те он поруки крепкия,
    Крепкия на сто тысячей.
60 Подписался молоды Иван Гостиной сын,
    Он выпил чару зелена вина в полтора ведра,
    Походил он на конюшну белодубову,
    Ко своему доброму коню,
    К бурочку-косматочку, троелеточку,
    Падал ему в правое копытечка,
    Плачет Иван, что река течет:
    «Гой еси ты, мой доброй конь,
    Бурочко-косматочко, троелеточко!
    Про то ты ведь не знаешь-не ведаешь,
70 А пробил я, Иван, буйну голову свою
    Со тобою, добры́м конем,
    Бился с князем о велик заклад,
    А не о сте рублях, не о тысячу, -
    Бился с ним о сте тысячей,
    Захвастался на три́ ста́ жеребцов,
    А на три́ жеребца похваленыя:
    Сив жеребец да кологрив жеребец,
    И третей жеребец – полонян Воронко, -
    Бегати-скакать на добрых на конях,
80 Из Киева скакать до Чернигова
    Промежу обедни, заутрени,
    Ускоки давать кониныя,
    Что выметывать роздолья широкия».
    Провещится ему доброй конь,
    Бурочко-косматочко, троелеточко,
    Человеческим русским языком:
    «Гой еси, хозяин ласковой мой!
    Ни о чем ты, Иван, не печалуйся:
    Сива жеребца тово не боюсь,
90 Кологрива жеребца того не блюдусь,
    В задор войду – у Воронка уйду,
    Только меня води по три зори́,
    Медвяною сытою пои́,
    И сорочинским пшеном корми.
    И пройдут те дни срочныя
    И те часы урочныя,
    Придет от князя грозен посол
    По тебя-та, Ивана Гостинова,
    Чтобы бегати-скакати на добрых на конях;
100 Не седлай ты меня, Иван, добра́ коня,
    Только берись за шелко́в поводо́к,
    Поведешь по двору княженецкому,
    Вздень на себя шубу соболиную,
    Да котора шуба в три тысячи,
    Пуговки в пять тысячей.
    Поведешь по двору княженецкому,
    А стану-де я, бурка, передо́м ходить,
    Копытами за шубу посапывати
    И по черному соболю выхватывати,
110 На все стороны побрасовати, -
    Князи-бояра подивуются,
    И ты будешь жив – шубу наживешь,
    А не будешь жив – будто нашивал».
    По сказаному и по писаному
    От великова князя посол пришел,
    А зовет-та Ивана на княженецкой двор.
    Скоро-де Иван нарежается,
    И вздевал на себя шубу соболиную,
    Которой шубы цена || три тысячи,
120 А пуговки вольящетыя в пять тысячей;
    И повел он коня за шелко́в поводок.
    Он будет-де Иван середи двора княженецкова,
    Стал ево бурко передом ходить,
    И копытами он за шубу посапывати,
    И по черному соболю выхватывати,
    Он на все стороны побрасовати, -
    Князи и бояра дивуются,
    Купецкия люди засмотрелися.
    Зрявкает бурко по-туриному,
130 Он шип пустил по-змеиному,
    Три́ ста́ жеребцов испужалися,
    С княженецкого двора разбежалися,
    Сив жеребец две ноги изломил,
    Кологрив жеребец тот и голову сломил,
    Полонян Воронко в Золоту орду бежит,
    Он, хвост подняв, сам всхрапывает.
    А князи-та и бояра испужалися,
    Все тут люди купецкия
    Акарачь оне по́ двору наползалися.
140 А Владимер-князь со княгинею печален стал,
    По подполью наползалися.
    Кричит сам в окошечко косящетое:
    «Гой еси ты, Иван Гостиной сын,
    Уведи ты уродья со двора долой —
    Про́сты поруки крепкия,
    Записи все изодраныя!».
    Втапоры владыка черниговской
    У великова князя на почестном пиру́
    Велел захватить три карабля на быстро́м Непру́,
150 Велел похватить ка́рабли
    С теми товары заморскими, -
    А князи-де и бояра никуда от нас не уйдут.

Три года Добрынюшка стольничел

    В стольном в городе во Киеве,
    У славнова сударь-князя у Владимера
    Три годы Добрынюшка стольничал,
    А три годы Никитич приворотничал,
    Он стольничал, чашничал девять лет,
    На десятой год погулять захотел
    По стольному городу по Киеву.
    Взявши Добрынюшка тугой лук
    А и колчан себе каленых стрел,
10 Идет он по широким по улицам,
    По частым мелким переулачкам,
    По горницам стреляет воробушков,
    По повалушам стреляет он сизых голубей.
    Зайдет в улицу Игнатьевску
    И во тот переулок Маринин,
    Взглянет ко Марине на широкой двор,
    На ее высокия терема.
    А у молоды Марины Игнатьевны,
    У ее на хорошем || высоком терему
20 Сидят тут два сизыя голуб
    Над тем окошечком косящетым,
    Цалуются оне, милуются,
    Желты носами обнимаются.
    Тут Дабрыни за беду стало:
    Будто над ним насмехаются.
    Стреляет в сизых голубей,
    А спела ведь титивка у туга́ лука́,
    [В]звыла да пошла калена́ стрела́.
    По грехам над Добрынею учинилася:
30 Левая нога ево поко́льзнула,
    Права рука удрогнула:
    Не попал он в сизых голубей,
    Что попал он в окошечко косящетое,
    Проломил он окон(н)ицу стекольчетую,
    Отшиб все причалины серебреныя.
    Росшиб он зеркала стекольчетое,
    Белодубовы столы пошаталися,
    Что питья медяные восплеснулися.
    А втапоры Марине безвременье было,
40 Умывалася Марина, снарежалася
    И бросилася на свой широкий двор:
    «А кто это невежа на двор заходил?
    А кто это невежа в окошко стреляет?
    Проломил оконницу мою стекольчетою,
    Отшиб все причалины серебреныя,
    Росшиб зеркала стекольчетое?».
    И втепоры Марине за беду стало,
    Брала она следы горячия молодецкия,
    Набирала Марина беремя дров,
50 А беремя дров белодубовых,
    Клала дровца в печку муравленую
    Со темя́ следы горя́чими,
    Разжигает дрова полящетым огнем
    И сама она дровам приговариват:
    «Сколь жарко дрова разгораются
    Со темя́ следы молоде́цкими,
    Разгоралось бы сер(д)це молодецкое
    Как у мо́лода Добрынюшки Никитьевича!».
    А и божья крепко, вражья-то лепко.
60 Взя́ла Добрыню пуще вострова ножа
    По ево по сер(д)цу богатырскому:
    Он с вечера, Добрыня, хлеба не ест,
    Со полуночи Никитичу не у́снется,
    Он белова свету дажидается.
    По ево-та щаски великия
    Рано зазвонили ко заутреням.
    Встает Добрыня ранешонько,
    Подпоясал себе сабельку вострою,
    Пошел Добрыня к заутрени,
70 Прошел он церкву соборную,
    Зайдет ко Марине на широкой двор,
    У высокова терема послушает.
    А у мо́лоды Марины вечеренка была,
    А и собраны были душечки красны девицы,
    Сидят и молоденьки молодушки,
    Все были дочери отецкия,
    Все тут были жены молодецкия.
    Вшел он, Добрыня, во высок терем, -
    Которыя девицы приговаривают,
80 Она, молода Марина, отказывает и прибранивает.
    Втапоры Добрыня не во что положил,
    И к ним бы Добрыня в терем не пошел,
    А стала ево Марина в окошко бранить,
    Ему больно пенять.
    Завидел Добрыня он Змея Горынчета,
    Тут ему за беду стало,
    За великую досаду показалося,
    [В]збежал на крылечка на красная,
    А двери у терема железныя,
90 Заперлася Марина Игнатьевна.
    А и молоды Добрыня Никитич млад
    Ухватит бревно он в охват толщины,
    А ударил он во двери железныя,
    Недоладом из пяты он вышиб вон
    И [в]збежал он на сени косящеты.
    Бросилась Марина Игнатьевна
    Бранить Добрыню Никитича:
    «Деревенщина ты, детина, зашелшина!
    Вчерась ты, Добрыня, на двор заходил,
100 Проломил мою оконницу стекольчетую,
    Ты росшиб у меня зеркало стекольчетое!».
    А бросится Змеишша Горынчишша,
    Чуть ево, Добрыню, огнем не спалил,
    А и чуть молодца хоботом не ушиб.
    А и сам тут Змей почал бранити ево, больно пеняти:
    «Не хочу я звати Добрынею,
    Не хощу величать Никитичем,
    Называю те детиною-деревенщиною и зашельшиною,
    Почто ты, Добрыня, в окошко стрелял,
110 Проломил ты оконницу стекольчетую,
    Росшиб зеркало стекольчетое!».
    Ему тута-тка, Добрыни, за беду стало
    И за великую досаду показалося;
    Вынимал саблю вострую,
    Воздымал выше буйны головы своей:
    «А и хощешь ли тебе, Змея,
    Изрублю я в мелкия части пирожныя,
    Разбросаю далече по чисто́м полю́?».
    А и тут Змей Горынич,
120 Хвост поджав, да и вон побежал,
    Взяла его страсть, так зачал срать,
    А колы́шки метал, по три пуда срал.
    Бегучи, он, Змей, заклинается:
    «Не дай бог бывать ко Марине в дом,
    Есть у нее не один я друг,
    Есть лутче меня и повежливея».
    А молода Марина Игнатьевна
    Она высунолась по пояс в окно
    В одной рубашке без пояса,
130 А сама она Змея уговаривает:
    «Воротись, мил надежда, воротись, друг!
    Хошь, я Добрыню оберну клячею водовозною?
    Станет-де Добрыня на меня и на тебя воду возить,
    А еще – хошь, я Добрыню обверну гнеды́м туро́м?».
    Обвернула ево, Добрыню, гнеды́м туро́м,
    Пустила ево далече во чисто́ поля́,
    А где-та ходят девять туро́в,
    А девять || туров, девять братиников,
    Что Добрыня им будет десятой тур,
140 Всем атаман-золотыя рога!
    Безвестна, не стала бога́тыря,
    Молода Добрыня Никитьевича,
    Во стольном в городе во Киеве.
    А много-де прошло поры, много времяни,
    А и не было Добрыни шесть месяцов,
    По нашему-то сибирскому словет полгода.
    У великова князя вечеринка была,
    А сидели на пиру честныя вдовы,
    И сидела тут Добрынина матушка,
150 Честна вдова Афимья Александровна,
    А другая честна вдова, молода Анна Ивановна,
    Что Добрынина матушка крестовоя;
    Промежу собою разговоры говорят,
    Все были речи прохладныя.
    Неоткуль взялась тут Марина Игнатьевна,
    Водилася с дитятеми княженецкими,
    Она больно, Марина, упивалася,
    Голова на плечах не держится,
    Она больно, Марина, похваляется:
160 «Гой еси вы, княгини, боярыни!
    Во стольном во городе во Киеве
    А и нет меня хитрея-мудрея,
    А и я-де обвернула девять молодцо́в,
    Сильных-могучих бога́тырей гнедыми турами,
    А и ноне я-де опустила десятова молодца,
    Добрыня Никитьевича,
    Он всем атаман-золотые рога!».
    За то-то слово изымается
    Добрынина матушка родимая,
170 Честна вдова Афимья Александровна,
    Наливала она чару зелена́ вина́,
    Подносила любимой своей кумушке,
    И сама она за чарою заплакала:
    «Гой еси ты, любимая кумушка,
    Молода Анна Ивановна!
    А и выпей чару зелена вина,
    Поминай ты любимова крестника,
    А и молода Добрыню Никитьевича,
    Извела ево Марина Игнатьевна,
180 А и ноне на пиру похваляится».
    Прого́ворит Анна Ивановна:
    «Я-де сама эти речи слышела,
    А слышела речи ее похваленыя!».
    А и молода Анна Ивановна
    Выпила чару зелена вина,
    А Марину она по щеке ударила,
    (С)шибла она с резвых ног,
    А и топчет ее по белы́м грудя́м,
    Сама она Марину больно бранит:
190 «А и, сука, ты…… еретница-…..!
    Я-де тебе хитрея и мудренея,
    Сижу я на пиру не хвастаю,
    А и хошь ли, я тебя сукой обверну?
    А станешь ты, сука, по городу ходить,
    А станешь ты, Марина,
    Много за собой псов водить!».
    А и женское дело прелестивое,
    Прелестивое-перепадчивое.
    Обвернулася Маринка косаточкой,
200 Полетела далече во чисто поле,
    А где-та ходят девять туро́в,
    Девять братеников,
    Добрыня-та ходит десятой тур.
    А села она на Добрыню на правой рог,
    Сама она Добрыню уговаривает:
    «Нагулялся ты, Добрыня, во чистом || поле,
    Тебе чистое поле наскучала,
    И зыбучия болота напрокучили,
    А и хошь ли, Добрыня, женитися?
210 Возьмешь ли, Никитич, меня за себя?».
    «А, право, возьму, ей богу, возьму!
    А и дам те, Марина, поученьица,
    Как мужья жен своих учат!».
    Тому она, Марина, не поверила,
    Обвернула ево добрым молодцом
    По-старому-по-прежнему,
    Как бы сильным-могучим бога́тырем,
    Сама она обвернулася девицею,
    Оне в чистом поле женилися,
220 Круг ракитова куста венчалися.
    Повел он ко городу ко Киеву,
    А идет за ним Марина роскорякою,
    Пришли оне ко Марине на высо́к тере́м,
    Говорил Добрынюшка Никитич млад:
    «А и гой еси ты, моя молодая жена,
    Молода Марина Игнатьевна!
    У тебя в высоких хороших теремах
    Нету Спасова образа,
    Некому у тя помолитися,
230 Не за что стенам поклонитися,
    А и, чай, моя вострая сабля заржавела».
    А и стал Добрыня жену свою учить,
    Он молоду Марину Игнатьевну,
    Еретницу-….. -безбожницу:
    Он первое ученье – ей руку отсек,
    Сам приговаривает:
    «Эта мне рука не надобна,
    Трепала она, рука, Змея Горынчишша!».
    А второе ученье – ноги ей отсек:
240 «А и эта-де нога мне не надобна,
    Оплеталася со Змеем Горынчишшем!».
    А третье ученье – губы ей обрезал
    И с носом прочь:
    «А и эти-де мне губы не надобны,
    Целовали оне Змея Горынчишша!».
    Четвертое ученье – голову ей отсек
    И с языком прочь:
    «А и эта голова не надобна мне,
    И этот язык не надобен,
250 Знал он дела еретическия!».

Про Василья Буслаева

    В славном великом Нове-граде
    А и жил Буслай до девяноста лет,
    С Новым-городом жил, не перечился,
    Со мужики новогородскими
    Поперек словечка не говаривал.
    Живучи Буслай состарелся,
    Состарелся и переставился.
    После ево веку долгова
    Аставалася его житье-бытье
10 И все имение дворянское,
    Асталася матера вдова,
    Матера Амелфа Тимофевна,
    И оставалася чадо милая,
    Молодой сын Василей Буслаевич.
    Будет Васинька семи годов,
    Отдавала матушка родимая,
    Матера вдова Амелфа Тимофеевна,
    Учить ево во грамоте,
    А грамота ему в наук пошла;
20 Присадила пером ево писать,
    Письмо Василью в наук пошло;
    Отдавала петью́ учить церковному,
    Петьё Василью в наук пошло.
    А и нет у нас такова́ певца́
    Во славном Нове-городе
    Супротив Василья Буслаева.
    Поводился ведь Васька Буслаевич
    Со пьяницы, со безумницы,
    С веселыми удалами добрыми молодцы,
30 Допьяна уже стал напиватися,
    А и ходя в городе, уродует:
    Которова возьмет он за руку, -
    Из плеча тому руку выдернет;
    Которова заденет за ногу, -
    То из гузна ногу выломит;
    Которова хватит поперек хребта, -
    Тот кричит-ревет, окарачь ползет;
    Пошла-та жалоба великая.
    А и мужики новогородския,
40 Посадския, богатыя,
    Приносили жалобу оне великую
    Матерой вдове Амелфе Тимофевне
    На тово на Василья Буслаева.
    А и мать-та стала ево журить-бранить,
    Журить-бранить, ево на ум учить.
    Журьба Ваське не взлюбилася,
    Пошел он, Васька, во высок терем,
    Садился Васька на ременчетой стул,
    Писал ерлыки скоропищеты,
50 О[т] мудрости слово поставлено:
    «Кто хощет пить и есть из готовова,
    Валися к Ваське на широкой двор,
    Тот пей и ешь готовое
    И носи платье розноцветное!».
    Россылал те ерлыки со слугой своей
    На те вулицы широкия
    И на те частыя переулачки.
    В то же время поставил Васька чан середи двора,
    Наливал чан полон зелена вина,
60 Опущал он чару в полтара ведра.
    Во славном было во Нове́-граде́,
    Грамоты люди шли прочитали,
    Те ерлыки скоропищеты,
    Пошли ко Ваське на широкой двор,
    К тому чану зелену вину.
    Вначале был Костя Новоторженин,
    Пришел он, Костя, на широкой двор,
    Василей тут ево опробовал:
    Стал ево бити червленым вязом,
70 В половине было налито
    Тяжела свинцу чебурацкова,
    Весом тот вяз был во двенадцать пуд;
    А бьет он Костью по буйной голове,
    Стоит тут Костя не шевел(ь)нится,
    И на буйной голове кудри не тряхнутся.
    Говорил Василей сын Буслаевич:
    «Гой еси ты, Костя Новоторженин,
    А и будь ты мне назва́ной брат
    И паче мне брата родимова!».
80 А и мало время позамешкавши,
    Пришли два брата боярченка,
    Лука и Мосей, дети боярские,
    Пришли ко Ваське на широкой двор.
    Молоды Василей сын Буслаевич
    Тем молодцам стал радошен и веселешонек.
    Пришли тут мужики Залешена,
    И не смел Василей показатися к ним,
    Еще тут пришло семь брато́в Сбродо́вичи,
    Собиралися-соходилися
90 Тридцать молодцов без единова,
    Он сам, Василей, тридцатой || стал.
    Какой зайдет – убьют ево,
    Убьют ево, за ворота бросят.
    Послышел Васинька Буслаевич
    У мужиков новгородскиех
    Канун варен, пива яшныя, -
    Пошел Василей со дружинею,
    Пришел во братшину в Никол(ь)шину:
    «Не малу мы тебе сып платим:
100 За всякова брата по пяти рублев!».
    А за себе Василей дает пятьдесят рублев,
    А и тот-та староста церковной
    Принимал их во братшину в Никол(ь)шину,
    А и зачали оне тут канун варен пить,
    А и те-та пива ячныя.
    Молоды Василей сын Буслаевич
    Бросился на царев кабак
    Со своею дружиною хорабраю,
    Напилися оне тут зелена вина
110 И пришли во братшину в Никол(ь)шину.
    А и будет день ко вечеру,
    От малова до старова
    Начали уж ребята боротися,
    А в ином кругу в кулаки битися;
    От тое борьбы от ребячия,
    От тово бою от кулачнова
    Началася драка великая.
    Молоды Василей стал драку разнимать,
    А иной дурак зашел с носка,
120 Ево по уху оплел,
    А и тут Василей закричал громким голосом:
    «Гой еси ты, Костя Новоторженин
    И Лука, Моисей, дети боярския,
    Уже Ваську меня бьют!».
    Поскокали удалы добры молодцы,
    Скоро оне улицу очистели,
    Прибили уже много до́ смерти,
    Вдвое-втрое перековеркали,
    Руки, ноги переламали, -
130 Кричат-ревут мужики посадския.
    Говорит тут Василей Буслаевич:
    «Гой еси вы, мужики новогородския,
    Бьюсь с вами о велик заклад:
    Напущаюсь я на весь Нов-город битися-дратися
    Со всею дружиною хоробраю —
    Тако вы мене с дружиною побьете Новым-городом,
    Буду вам платить дани-выходы по смерть свою,
    На всякой год по́ три тысячи;
    А буде же я вас побью и вы мне покоритися,
140 То вам платить мне такову же дань!».
    И в том-та договору руки оне подписали.
    Началась у них драка-бой великая,
    А и мужики новгородския
    И все купцы богатыя,
    Все оне вместе сходилися,
    На млада Васютку напущалися,
    И дерутся оне день до вечера.
    Молоды Василей сын Буслаевич
    Со своею дружиною хороброю
150 Прибили оне во Наве́-граде́,
    Прибили уже много до́ смерте.
    А и мужики новгородские догадалися,
    Пошли оне с дорогими подарки
    К матерой вдове Амелфе Тимофевне:
    «Матера вдова Амелфа Тимофевна!
    Прими || у нас дороги подарочки,
    Уйми свое чадо милоя
    Василья Буславича!».
    Матера вдова Амелфа Тимофевна
160 Принимала у них дороги подарочки,
    Посылала девушку-чернавушку
    По тово Василья Буслаева.
    Прибежала девушка-чернавушка,
    Сохватала Ваську во белы́ руки́,
    Потащила к матушке родимыя.
    Притащила Ваську на широкой двор,
    А и та старуха неразмышлена
    Посадила в погребы глубокия
    Молода Василья Буслаева,
170 Затворяла дверьми железными,
    Запирала замки булатными.
    А ево дружина хоробрая
    Со темя́ мужики новгородскими
    Дерутся-бьются день до вечера.
    А и та-та девушка-чернавушка
    На Вольх-реку ходила по воду,
    А [в]змолятся ей тут добры молодцы:
    «Гой еси ты, девушка-чернавушка!
    Не подай нас у дела у ратнова,
180 У тово часу смертнова!».
    И тут девушка-чернавушка
    Бросала она ведро кленовоя,
    Брала коромысла кипарисова,
    Коромыслом тем стала она помахивати
    По тем мужикам новогородскием,
    Прибила уж много до́ смерте.
    И тут девка запыша́лася,
    Побежала ко Василью Буслаеву,
    Срывала замки булатныя,
190 Отворяла двери железные:
    «А и спишь ли, Василей, или так лежишь?
    Твою дружину хоробраю
    Мужики новогородския
    Всех прибили-переранили,
    Булавами буйны головы пробиваны».
    Ото сна Василей пробужается,
    Он выскочил на широкой двор,
    Не попала палица железная,
    Что попала ему ось тележная,
200 Побежал Василей по Нову-городу,
    По тем по широким улицам.
    Стоит тут старец-пилигримишша,
    На могучих плечах держит колокол,
    А весом тот колокол во триста пуд,
    Кричит тот старец-пилигримишша:
    «А стой ты, Васька, не попорхивай,
    Молоды глуздырь, не полетывай!
    Из Волхова воды не выпити,
    Во Нове́-граде людей не выбити;
210 Есть молодцов сопротив тебе,
    Стоим мы, молодцы, не хвастаем!».
    Говорил Василей таково слово:
    «А и гой еси, старец-пилигримишша,
    А и бился я о велик заклад
    Со мужики новгородскими,
    Апричь почес(т)нова мона́стыря,
    Опричь тебе, старца-пилигримишша,
    Во задор войду – тебе убью!».
    Ударил он старца во колокол
220 А и той-та осью тележную, -
    Начается старец, не шевелнится,
    Заглянул он, Василей, старца под колоколом —
    А и во лбе глаз уж веку нету.
    Пошел Василей по Волх-реке,
    А идет Василей по Волх-реке,
    По тои Волховой по улице,
    Завидели добрыя молодцы,
    А ево дружина хоробра
    Молода Василья || Буслаева:
230 У ясных соколов крылья отросли,
    У их-та, молодцов, думушки прибыло.
    Молоды Василей Буслаевич
    Пришел-та молодцам на выручку.
    Со темя́ мужики новогородскими
    Он дерется-бьется день до вечера,
    А уж мужики покорилися,
    Покорилися и помирилися,
    Понесли оне записи крепкия
    К матерой вдове Амелфе Тимофевне,
240 Насыпали чашу чистова се́ребра,
    А другую чашу краснова зо́лота,
    Пришли ко двору дворянскому,
    Бьют челом-поклоняются:
    «А сударыня матушка!
    Принимай ты дороги подарочки,
    А уйми свое чадо милая,
    Молода Василья со дружиною!
    А и рады мы платить
    На всякой год по три тысячи,
250 На всякой год будем тебе носить
    С хлебников по хлебику,
    С калачников по калачику,
    С молодиц повенешное,
    С девиц повалешное,
    Со всех людей со ремесленых,
    Опричь попов и дьяконов».
    Втапоры матера вдова Амелфа Тимофевна
    Посылала девушка-чернавушка
    Привести Василья со дружиною.
260 Пошла та девушка-чернавушка,
    Бежавши-та девка запыша́лася,
    Нельзя пройти девки по улице:
    Что полтеи́ по улице валяются
    Тех мужиков новогородскиех.
    Прибежала девушка-чернавушка,
    Сохватала Василья за белы руки,
    А стала ему россказавати:
    «Мужики пришли новогородския,
    Принесли оне дороги подарочки,
270 И принесли записи заручныя
    Ко твоей сударыне матушке,
    К матерой вдове Амелфе Тимофевне».
    Повела девка Василья со дружиною
    На тот на широкий двор,
    Привела-та их к зелену вину,
    А сели оне, молодцы, во единой круг,
    Выпили ведь по чарочке зелена вина
    Со тово урасу молодецкова
    От мужиков новгородских.
280 Скричат тут робята зычным голосом:
    «У мота и у пьяницы,
    У млада Васютки Буславича,
    Не упита, не уедено,
    В кра́сне хо́рошо не ухо́жено,
    А цветнова платья не уно́шено,
    А увечье на век зале́зено!».
    И повел их Василей обедати
    К матерой вдове Амелфе Тимофеевне.
    Втапоры мужики новогородския
290 Приносили Василью подарочки
    Вдруг сто тысячей,
    И затем у них мирова́ пошла́,
    А и мужики новогородския
    Покорилися и сами поклонилися.

О женитьбе князя Владимера

    В стольном в городе во Киеве,
    Что у ласкова сударь-князя Владимера
    А и было пированье-почестной пир,
    Было столованье-почестной стол.
    Много на пиру было князей и бояр
    И русских могучих богатырей.
    А и будет день в половина дня,
    Княженецкой стол во полу́столе,
    Владимер-князь распотешился,
10 По светлой гридне похаживает,
    Черныя кудри росчосавает,
    Говорил он, сударь ласковой Владимер-князь,
    Таково слово:
    «Гой еси вы, князи и бо́яра
    И могучие богатыри!
    Все вы в Киеве переженены,
    Только я, Владимер-князь, холост хожу,
    А и холост я хожу, неженат гуляю,
    А кто мне-ка знает сопротивницу,
20 Сопротивницу знает, красну де́вицу:
    Как бы та была девица станом статна́,
    Станом бы статна и умом свершна́,
    Ее белое лицо как бы белой снег,
    И ягодицы как бы маков цвет,
    А и черныя брови как соболи,
    А и ясныя очи как бы у сокола».
    А и тут большей за меньшева хоронится,
    От меньшова ему, князю, ответу нету.
    Из тово было стола княженецкова,
30 Из той скамьи богатырския
    Выступается Иван Гостиной сын,
    Скочил он на место богатырское,
    Скричал он, Иван, зычным голосом:
    «Гой еси ты, сударь ласковой Владимер-князь,
    Благослови пред собой слово молвити,
    И единое слово безопальное,
    А и без тое па́лы великия.
    Я ли, Иван, в Золотой орде бывал
    У грознова короля Етмануила Етмануиловича
40 И видел во дому ево дву дочерей:
    Первая дочь – Настасья королевишна,
    А другая – Афросинья королевишна;
    Сидит Афросинья в высоком терему,
    За тридесять замками булатными,
    А и буйныя ветры не вихнут на ее,
    А красное со(л)нцо не печет лицо;
    А и то-та, сударь, девушка станом статна́,
    Станом статна и умом свершна́;
    Белое лицо как бы белой снег;
50 А и ягодицы как маков цвет;
    Черныя брови как бы соболи;
    Ясныя очи как у сокола,
    Посылай ты, сударь, Дуная свататься!».
    Владимер-князь стольной киевской
    Приказал наливать чару зелена вина в полтора ведра,
    Подносить Ивану Гостиному
    За те ево слова хорошия,
    Что сказал ему обрушницу.
    Призывает он, Владимер-князь,
60 Дуная Иваныча в спальну к себе
    И стал ему на словах говорить:
    «Гой еси ты, Дунай сын Иванович!
    Послужи ты мне службу заочную:
    Съезди, Дунай, || в Золоту орду
    Ко грозному королю Етмануилу Етмануиловичу
    О добром деле – о сватонье
    На ево любимой на дочери,
    На чес(т)ной Афросинье королевишне,
    Бери ты моей золотой казны,
70 Бери три́ ста́ жеребцов
    И могучих богатырей».
    Подносит Дунаю чару зелена вина в полтара ведра,
    Турей рог меду сладкова в полтретья́ ведра.
    Выпивает он, Дунай, чару тоя зелена́ вина́
    И турей рог меду сладкова.
    Разгоралася утроба богатырская,
    И могучия плечи росходилися
    Как у молода Дуная Ивановича,
    Говорит он, Дунай, таково слово:
80 «А и ласково со(л)нцо, ты Владимер-князь!
    Не нада мне твоя золота казна,
    Не нада три ста́ жеребцов
    И не нада могучия бога́тыри,
    А и только пожалуй одново мне молодца,
    Как бы молода Екима Ивановича,
    Которой служит Алешки Поповичу».
    Владимер-князь стольной киевской
    Тотчас сам он Екима руками привел:
    «Вот-де те, Дунаю, будет паробочок!».
90 А скоро Дунай снарежается,
    Скоря́ тово богатыри пое(зд)ку чинят
    Из стольнова города Киева
    В дальну орду Золоту землю.
    И поехали удалы добры моладцы,
    А и едут неделю спо́ряду
    И едут неделю уже другую,
    И будут оне в Золотой орде
    У грознова короля Етмануила Етмануиловича;
    Середи двора королевского
100 Скакали молодцы с добрых коней,
    Привезали добрых коней к дубову́ столбу,
    Походили во полату белокаменну.
    Говорит тут Дунай таково слово:
    «Гой еси, король в Золотой орде!
    У тебе ли во полатах белокаменных
    Нету Спасова образа,
    Некому у те помолитися.
    А и не за что тебе поклонится».
    Говорит тут король Золотой орды,
110 А и сам он, король, усмехается:
    «Гой еси, Дунай сын Иванович!
    Али ты ко мне приехал
    По-старому служить и по-прежнему?».
    Отвечает ему Дунай сын Иванович:
    «Гой еси ты, король в Золотой орде!
    А и я к тебе приехал
    Не по-старому служить и не по-прежнему,
    Я приехал о деле о добром к тебе,
    О добром-то деле – о сватонье:
120 На твоей, сударь, любимой-то на дочере,
    На чес(т)ной Афросинье королевичне,
    Владимер-князь хочет женитися».
    А и тут королю за беду стало,
    А рвет на главе кудри черныя
    И бросает о кирпищет пол,
    А при том говорит таковое слово:
    «Гой еси ты, Дунай сын Иванович,
    Кабы прежде у меня не служил верою и правдою,
    То б велел посадить во погребы глубокия
130 И уморил бы смертью голодною
    За те твои слова за бездельныя».
    Тут Дунаю за беду стало,
    Разгоралась || ево сер(д)ца богатырское,
    Вынимал он свою сабельку вострую,
    Говорил таково слово:
    «Гой еси, король Золотой орды!
    Кабы у тя во дому не бывал,
    Хлеба-соли не едал,
    Ссек бы по плеч буйну голову!».
140 Тут король неладом заревел зычным голосом,
    Псы борзы заходили на цепях,
    А и хочет Дуная живьем стравить
    Теми кобелями меделянскими.
    Скричит тут Дунай сын Иванович:
    «Гой еси, Еким сын Иванович,
    Что ты стал да чево гледишь?
    Псы борзы заходили на цепях,
    Хочет нас с тобой король живьем стравить!».
    Бросился Еким сын Иванович,
150 Он бросился на широкой двор,
    А и те мурзы-улановья
    Не допустят Екима до добра коня,
    До своей ево палицы тяжкия,
    А и тяжкия палицы, медныя литы,
    Оне были в три тысячи пуд;
    Не попала ему палица железная,
    Что попала ему ось-та тележная,
    А и зачел Еким помахивати,
    Прибил он силы семь тысячей мурзы-улановья,
160 Пять сот он прибил меделянских кобелей,
    Закричал тут король зычным голосом:
    «Гой еси, Дунай Иванович!
    Уйми ты своего слугу вернова,
    Оставь мне силы хоть на семены,
    А бери ты мою дочь любимую,
    Афросинью королевишну».
    А и молоды Дунай сын Иванович
    Унимал своего слугу вернова,
    Пришел ко высокому терему,
170 Где сидит Афросинья в высоком терему,
    За тридесять замками булатными.
    Буйны ветры не вихнут на ее,
    Красное со(л)нцо лица не печет,
    Двери у полат были железныя,
    А крюки-пробои по бу(л)ату злачены.
    Говорил тут Дунай таково слово:
    «Хоть нога изломить, а двери выставить!».
    Пнет во двери железныя,
    Приломал он крюки булатныя,
180 Все тут полаты зашаталися,
    Бросится девица, испужалася,
    Будто угорелая вся,
    Хочет Дуная во уста цаловать.
    Проговорит Дунай сын Иванович:
    «Гой еси, Афросинья королевишна!
    А и ряженой кус, да не суженому есть!
    Не целую я тебя во саха́рныя уста,
    А и бог тебе, красну девицу, милует:
    Дастанешьса ты князю Владимеру».
190 Взял ее за руку за правую,
    Повел из полат на широкой двор,
    А и хочут садиться на добрых на коней,
    Спохватился король в Золотой орде,
    Сам говорил таково слово:
    «Гой еси ты, Дунай Иванович,
    Пожалуй подожди мурзы-улановья!».
    И отправляет король своих мурзы-улановья
    Везти за Дунаем золоту казну.
    И те мурзы- || улановья
200 Тридцать телег ординских насыпали
    Златом и серебром и скатным земчугом,
    А сверх того каменьи самоцветными.
    Скоро Дунай снарежается,
    И поехали оне ко городу ко Киеву.
    А и едут неделю уже спо́ряду,
    А и едут уже другую,
    И тут же везут золоту казну.
    А наехал Дунай бродучей след,
    Не доехавши до Киева за сто верст,
210 Сам он Екиму тут стал наказывать:
    «Гой еси, Еким сын Иванович,
    Вези ты Афросинью королевишну
    Ко стольному городу ко Киеву,
    Ко ласкову князю Владимеру
    Честно-хвально и радостно,
    Было бы нам чем похвалитися
    Великому князю во Киеве».
    А сам он, Дунай, поехал по тому следу,
    По свежему, бродучему.
220 А и едет уж сутки другие,
    В четвертые сутки след дошел
    На тех на лугах на потешныех,
    Куда ездил ласковой Владимер-князь
    Завсегда за охотою.
    Стоит на лугах тут бел шатер,
    Во том шатру опочив держит красна девица,
    А и та ли Настасья королевишна.
    Молоды Дунай он догадлив был,
    Вымал из налушна тугой лук,
230 Из колчана вынул калену стрелу,
    А и вытянул лук за ухо,
    Калену стрелу, котора стрела семи четвертей.
    Хлес(т)нет он, Дунай, по сыру дубу,
    А спела ведь титивка у туга лука,
    А дрогнет матушка-сыра земля
    От тово удару богатырскова,
    Угодила стрела в сыр крековистой дуб,
    Изломала ево в черенья ножевыя,
    Бросилася девица из бела шатра, будто угорелая.
240 А и молоды Дунай он догадлив был,
    Скочил он, Дунай, со добра коня,
    Воткнет копье во сыру землю,
    Привязал он коня за востро копье,
    И горазд он со девицею дратися,
    Ударил он девицу по щеке,
    А пнул он девицу под гузна, -
    Женской пол от тово пухол живет,
    Сшиб он девицу с резвых ног,
    Он выдернул чингалишша булатное,
250 А и хочет взрезать груди белые.
    Втапоры девица возмолилася:
    «Гой еси ты, удалой доброй молодец!
    Не коли ты меня, девицу, до́ смерти,
    Я у батюшка-сударя отпрошалася:
    Кто мене побьет во чистом поле,
    За тово мне, девице, замуж идти».
    А и тута Дунай сын Иванович
    Тому ее слову обрадовался.
    Думает себе разумом своим:
260 «Служил я, Дунай, во семи ордах,
    В семи ордах семи королям,
    А не мог || себе выжить красныя девицы,
    Ноне я нашел во чистом поле
    Обрушницу-сопротивницу».
    Тут оне обручалися,
    Круг ракитова куста венчалися.
    А скоро ей приказ отдал собиратися
    И обрал у девицы сбрую всю:
    Куяк и панцырь с кольчугою,
270 Приказал он девице нарежатися
    В простую епанечку белую.
    И поехали ко городу ко Киеву.
    Только Владимер стольной киевской
    Втапоры едет от злата венца,
    И приехал князь на свой княженецкой двор,
    И во светлы гридни убиралися,
    За убраныя столы сажалися.
    А и молоды Дунай сын Иванович
    Приехал ко церкви соборныя,
280 Ко тем попам и ко дьяконам,
    Приходил он во церкву соборную,
    Просит чес(т)ныя милости
    У тово архерея соборнова —
    Обвенчать на той красной девице.
    Рады были тому попы соборныя,
    В те годы присяги не ведали,
    Обвенчали Дуная Ивановича.
    Венчальнова дал Дунай пять сот рублев
    И поехал ко князю Владимеру;
290 И будет у князя на широком дворе,
    И скочили со добрых коней с молодой женой,
    И говорил таково слово:
    «Доложитесь князю Владимеру
    Не о том, что идти во светлы гридни, -
    О том, что не в чем идти княгине молодой:
    Платья женскова только одна и есть епанечка белая»,
    А втапоры Владимер-князь он догадлив был,
    Знает он, ково послать:
    Послал он Чурила Пленковича
300 Выдавать платьица женское цветное.
    И выдавали оне тут соян хрущето́й камки
    На тое княгиню новобрачную,
    На Настасью-королевичну,
    А цена тому сояну сто тысячей.
    И снарядили оне княгиню новобрачную,
    Повели их во полаты княженецкия,
    Во те гридни светлыя,
    Сажали за столы убраныя,
    За ества сахарныя и за питье медяные.
310 Сели уже две сестры за одним столом,
    А и молоды Дунай сын Иванович
    Женил он князя Владимера
    Да и сам тут же женился,
    В том же столе столовати стал.
    А жили оне время немалое.
    У князя Владимера, у солнышка Сеславьевича,
    Была пирушка веселая,
    Тут пьяной Дунай расхвастался:
    «Что нет против меня во Киеве такова стрельца
320 Из туга лука по приметам стрелять!».
    Что взговорит молода княгиня Апраксевна:
    «Что гой еси ты, любимой мой зятюшка,
    Молоды || Дунай сын Иванович!
    Что нету-де во Киеве такова стрельца,
    Как любезной сестрице моей Настастьи-королевичне».
    Тут Дунаю за беду стало,
    Бросали оне же́ребья,
    Кому прежде из туга лука стрелять,
    И досталось стрелять ево молодой жене Настасьи-королевичне,
330 А Дунаю досталось на главе золото кольцо держать,
    Отмерели место, на целу версту тысячну,
    Держит Дунай на главе золото кольцо,
    Вытягала Настасья колену́ стрелу,
    Спела-де титивка у туга лука,
    Сшибла с головы золото кольцо,
    Тою стрелкою каленою.
    Князи и бояра тут металися,
    Усмотрили калену стрелу,
    Что на тех-та перушках лежит то золото кольцо.
340 Втапоры Дунай становил на примету свою молоду жену,
    Стала княгиня Апраксевна его уговаривати:
    «Ай ты гой еси, любимой мой зятюшка,
    Молоды Дунай сын Иванович!
    Та ведь шутачка пошучена».
    Да говорила же ево и молода жена:
    «Оставим-де стрелять до другова дня,
    Ес(ть) – де в утробе у меня могуч богатырь.
    Первой-де стрелкой не дострелишь,
    А другою-де перестрелишь,
350 А третью-де стрелкою в меня угодишь».
    Втапоры князи и бояра
    И все сильны-могучи богатыри
    Ево, молода Дуная, уговаривали.
    Втапоры Дунай озадорелся
    И стрелял в примету на целу версту в золото кольцо,
    Становил стоять молоду жену.
    И втапоры ево молода жена
    Стала ему кланятися и перед ним убиватися:
    «Гой еси ты, мой любезной ладушка,
360 Молоды Дунай сын Иванович!
    Аставь шутку на три дни,
    Хошь не для меня, но для своего сына нерожденнаго;
    Завтро рожу тебе богатыря,
    Что не будет ему сопротивника».
    Тому-то Дунай не поверовал,
    Становил свою молоду жену Настастью-королевишну
    На мету с золотым кольцом,
    И велели держать кольцо на буйной главе.
    Стрелял Дунай за целу версту из туга лука,
370 А и первой стрелой он не дострелил,
    Другой стрелой перестрелил,
    А третьею стрелою в ее угодил.
    Прибежавши Дунай к молодой жене,
    Выдергивал чингалишша булатное,
    Скоро [в]спорол ей груди белыя, -
    Выскочил из утробы удал молодец,
    Он сам говорит таково слово:
    «Гой еси, сударь мой батюшка!
    Как бы дал мне сроку на три часа,
380 А и я бы на свете был
    Попрыжея и полутчея в семь семериц тебя».
    А и тут || молоды Дунай сын Иванович запечалился,
    Ткнул себя чингалишшем во белы груди,
    Сгареча он бросился во быстру реку.
    Потому быстра река Дунай словет,
    Своим ус(т)ьем впала в сине море.
    А и то старина, то и деянье.

Гришка Расстрига

    Ты боже, боже, Спас милостивой!
    К чему рано над нами прогневался,
    Сослал нам, боже, прелестника,
    Злаго Расстригу Гришку Атрепьева.
    Уже ли он, Расстрига, на царство сел,
    Называется Расстрига прямым царем;
    Царем Димитрием Ивановичем Углецким.
    Недолго Расстрига на царстве сидел,
    Похотел Расстрига женитися,
10 Не у себя-то он в каменно́й Москве,
    Брал он, Расстрига, в проклятой Литве,
    У Юрья пана Седомирскова
    Дочь Маринку Юрьеву,
    Злу еретницу-безбожницу.
    На вешней праздник, Николин день,
    В четверг у Расстриги свадьба была,
    А в пятницу праздник Николин день
    Князи и бояра пошли к заутрени,
    А Гришка Расстрига он в баню с женой;
20 На Гришки рубашка кисейная,
    На Маринке соян хрущето́й камки.
    А час-другой поизойдучи,
    Уже князи и бояра от заутрени,
    А Гришка Расстрига из бани с женой.
    Выходит Расстрига на Красной крылец,
    Кричит-ревет зычным голосом:
    «Гой еси, клюшники мои, приспешники!
    Приспевайте кушанье разное,
    А и пос(т)ное и скоромное:
30 Заутра будет ко мне гость дорогой,
    Юрья пан са паньею».
    А втапоры стрельцы догадалися,
    За то-то слово спохватилися,
    В Боголюбов монастырь металися
    К царице Марфе Матвеевне:
    «Царица ты, Марфа Матвеевна!
    Твое ли это чадо на царстве сидит,
    Царевич Димитрей Иванович?».
    А втапоры царица Марфа Матвеевна заплакала
40 И таковы речи во слезах говорила:
    «А глупы, стрельцы, вы, недогадливы!
    Какое мое чадо на царстве сидит?
    На царстве у вас сидит Расстрига,
    Гришка Атрепьев сын.
    Потерен мой сын, царевич Димитрей Иванович, на Угличе
    От тех от бояр Годуновыех,
    Ево мощи лежат || в каменной Москве
    У чудных Сафеи Премудрыя.
    У тово ли-та Ивана Великова
50 Завсегда звонят во царь-колокол,
    Соборны попы собираются,
    За всякия праздники совершают понафиды
    За память царевича Димитрия Ивановича,
    А Годуновых бояр проклинают завсегда».
    Тут стрельцы догадалися,
    Все оне собиралися,
    Ко Красному царскому крылечку металися,
    И тут в Москве [в]збунтовалися.
    Гришка Расстрига дагадается,
60 Сам в верхни чердаки убирается
    И накрепко запирается,
    А злая ево жена Маринка-безбожница
    Сорокою обвернулася
    И из полат вон она вылетела.
    А Гришка Расстрига втапоры догадлив был,
    Бросался он со тех чердаков на копья вострыя
    Ко тем стрельцам, удалым молодцам.
    И тут ему такова смерть случилась.

На Бузане-острове

На славной Волге-реке,

На верхней и́зголове,

На Бузане-острове,

На крутом красном берегу,

На желтых рассыпных песках

А стояли беседы, что беседы дубовыя,

Исподернуты бархотом.

Во беседачках тут сидели атаманы казачия:

Ермак Тимофеевич,

10 Самбур Андреевич,