Читать онлайн
Кло-Кло. Повесть
Повесть
Егор Мымрин
Редактор Вера Валерьевна Вересиянова
© Егор Мымрин, 2018
ISBN 978-5-4490-6876-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Часть 1
27 июня 1942 года
Солнце вставало над лесом, окружавшим посёлок Верхнелонецкий плотным зелёным кольцом. Старые карельские сосны стояли густой стеной выпятив свои мохнатые лапы, словно тянулись к людским жилищам, в которых только-только после ночи зарождалась движение. В воздухе ещё пахло ночной сыростью, ароматами трав и прохладой после дождя, хотя день обещал быть жарким. В прозрачном воздухе летали птицы – лето вовсю вступало в свои права. Серые избы одиноко стояли на заметном расстоянии друг от друга, окружённые огородами, – вокруг был засеян каждый участок земли: шла война, и по вопросам продовольствия иллюзий ни у кого не было. Финская оккупационная администрация притеснением местных жителей особо не занималась, но и в вопросах снабжения была крайне скупа. За сахаром и солью приходилось ездить чуть ли не в Петрозаводск, или в Петроскои, как его называли финны.
Люди уже выгоняли скот к озеру Ворузъярви за леском, где было побольше сочной свежей зелени. Озеро было безмятежным – немного колебался камыш, водная гладь была ровной, деревья на берегу отражались в ней, словно в зеркале. Местные бабы и старушки шли, разговаривая о житейских делах, а пастухи, покуривая папиросы, принимали скот в стадо. Все обсуждали новое постановление коменданта из Пряжи – «о партизанах». Для выхода из посёлка нужно было брать в местной администрации открепительные листы: если поймают в дороге, без оного можно и на допрос попасть. Людей это, естественно, пугало. Хотя с финскими военными жили уже год без особых происшествий, жители посёлка были встревожены. Особенно настораживала перспектива попасть между партизанами и военными – как между молотом и наковальней. «Под Олонцом деревня сгорела, финны партизан окружили в деревне, те давай отстреливаться, а потом как вся деревня огнём занялась, народу погибло ужасть!» – повторяли из уст в уста верхнелонецкие старушки, пугая себя и окружающих односельчан. Бабы взмахивали руками и качали головами, причитая вполголоса, чтобы не подавать вида. А то ещё кто доложит поселковому главе Петри, старому финну из Оулу, что бабы смутные разговоры разводят, – пойдёт по домам «профилактические беседы» вести и большевиков с сочувствующими партизанам выискивать. А он мужик жёсткий, постоянно с оружием ходит. При нём Сеппо и Колька, местные полицаи. Сеппо – тот ещё спокойный, а Колька, местный дурачок, чуть что – сразу за автомат, всё детвору ходит пугает. До войны дураком деревенским был, «рыжим бездарем» девки дразнили, а как пришли финны – так к ним подался. Теперь он власть – комендант из Пряжи лично медальку финскую дал. И все терпят Колькины выходки. Боятся Петри – он ещё при царе в полиции служил, русский хорошо знает. Всех местных коммунистов давно коменданту сдал, и больше их никто не видел – поговаривают, что в Петрозаводск отвезли, а оттуда уже никто не вернулся.
Над зданием сельсовета развевался финский флаг, висело объявление на финском языке с русским переводом внизу. Где-то за лесом, из которого маленькая извилистая дорога вела к шоссе на Петрозаводск, раздавался тихий рокот автомобильных двигателей, который было хорошо слышен в тишине раннего утра. Это сразу привлекло внимание немногочисленных сельчан. Машины в такую рань – дело, естественно, нехорошее. На дворе война. Конечно, по Петрозаводскому шоссе грузовики обычно двигались в Олонец, но тогда звук был дальше и более гулкий. Теперь же все услышали, что машины едут в посёлок. У местных зародилась тревога, и люди тут же поспешили по домам.
Спустя минуту на окраине посёлка показались два военных грузовых автомобиля. Они медленно катились к посёлку, притормозив при въезде. К машинам подбежали двое, словно ожидавшие приезда «гостей» в просеке у крайних домов, – это были Сеппо и Колька. Из кабины одного из грузовиков вылез офицер и что-то сказал обоим – те прыгнули в кузов к солдатам. Машины тронулись, неспешно проехали по главной улице и свернули на краю села, подъехав к одному из домов. Петри уже стоял у ворот, появившись словно из ниоткуда.
Неприглядная изба с сараем и просторным двором, с яблонями в саду за хозяйственными постройками. Грузовики остановились прямо у калитки, и солдаты стали выпрыгивать по одному. Всего их было человек пятнадцать. Они быстро окружили избу. Высокий худощавый молодой человек лет двадцати пяти активно командовал, крича что-то по-фински. Его звали Отсо Маттенен. Боевой офицер, воевавший с русскими ещё на Карельском перешейке, брал Выборг – там и получил серьезное ранение руки. А после госпиталя оказался не на фронте, о котором мечтал, как и о «великой Финляндии до Белого моря», а здесь, в тылу, для борьбы с партизанами. Негодовал, писал рапорты для отправки на фронт, но его осаживали: служба есть служба, где бы она ни происходила.
– Капитан, всё готово! – рапортовал сержант, кареглазый кудрявый парнишка лет двадцати.
– Хорошо. Внимательно смотрите за окнами и по сторонам! Если где увидите оружие – стреляйте на поражение, – командовал Отсо, осматривая окрестности и вдыхая свежий утренний воздух, такой чистый и влажный.
– Есть! – Сержант побежал к солдатам.
Капитан подошёл к воротам и, достав из кобуры пистолет, приложил его к калитке – так, чтобы его не было видно, а сам посмотрел через забор. Солнце только-только осветило избу – до этого на дом бросал тень соседний сарай. Капитан позвал Петри и что-то сказал ему. Отсо кивнул головой.
– Все, кто в доме, выходите по одному! – закричал на русском Петри. – Только без глупостей, иначе будем открывать огонь на поражение!
Все притихли. Солдаты замерли на своих позициях, оглядываясь по сторонам и на часовых, стоявших по краям дальше на улице и наблюдавшим за соседними домами с кромки леса. Отсо махнул, чтобы Петри повторил, а сам стал активно разглядывать окна и прислушиваться к тому, что происходит в избе.
– Повторяю: все, кто в доме, выходите по одному! Иначе будем открывать огонь на поражение!
В ответ тишина.
Спустя пару минут напряжённого ожидания дверь избы открылась и на пороге показался мужчина в рубахе, штанах и кирзовых сапогах. Одежда была домашняя, истрёпанная, серая – такую обычно носят мужики для работы по дому. Мужик был с большой рыжеватой бородой и растрёпанными волосами. По-видимому, он только что проснулся. Сурово посмотрел по сторонам и вышел в лучи утреннего солнца.
– Чем могу быть полезен, офицер? – заметив солдат, проговорил хозяин дома по-русски.
– В доме ещё кто-нибудь есть, Антон? – спросил Петри, слушая, что ему говорит Отсо.
– Ты же знаешь: моя дочь и жена.
– Пусть выходят!
– Настя! Настя, выходи! Не бойся, тут солдаты! – крикнул Антон в сторону дома.
Из избы через несколько секунд выскочила рыжая невысокая девочка лет пятнадцати – хрупкая, но с каким-то хмурым, недетским лицом. Она была одета в рубаху и сарафан, расшитый орнаментом из красных нитей. Это привлекло внимание Отсо, поскольку он любил изучать народное творчество и фольклор Карелии, штудируя труды местных краеведов. Такую роспись он видел в глухих карельских деревнях севернее Олонца. Но здесь деревня русская – на русских рубахах роспись отличается.
Девочка подбежала к отцу и словно по привычке обняла его за правую руку, оглядываясь на уставившихся на неё из-за забора финских солдат с оружием в руках. Те всё ещё были начеку.
– Где жена? – выкрикнул Петри.
– Ты же знаешь: Оили не может ходить, она лежачая! – прохрипел мужик.
Парень всё перевёл Отсо. Тот нахмурился и что-то сказал переговорщику. Петри кивнул.
– Как зовут твою жену? – на ломаном русском спросил Отсо.
– Оили.
– Твоя жена финка? – снова спросил капитан.
– Вепска.
Переговорщик снова поговорил с офицером.
– Подними руки! – насторожённо скомандовал Петри.
Мужчина поднял. Отсо открыл калитку и вместе с переговорщиком вошёл во двор. Антон стоял под дулом десятка карабинов. Капитан осмотрел мужчину. Это был человек достаточно крупного телосложения, рослый, грубоватого вида, с большими крепкими ладонями, созданными больше для тяжёлой грубой работы, нежели для игры на фортепиано. За капитаном во двор вошли двое солдат. Он скомандовал им пройти в дом. Двое зашли в избу. Антон нервно дёрнулся, так как ему это не понравилось, но переговорщик резко поднял руку.
– Антон Фёдорович, прошу без глупостей: капитан очень нервничает!
Отсо терпеливо дождался, пока оба солдата выйдут из избы и покажут жестом, что в доме только один человек и больше никого нет. Капитан посмотрел в сторону Петри, который стоял рядом с русским.
– Антон Фёдорович, вам придётся проехать с нами, – добавил комендант посёлка.
– Зачем? – грубо спросил мужчина.
– К сожалению, я не вправе это говорить, так что поедем. Вещей брать не нужно – мы выдадим всё необходимое.
– Но у меня дочь и жена парализованная – со дня на день преставиться может! Я не могу их бросить. Спрашивайте, что хотите, здесь, – я всё отвечу!
– Прошу вас: говорить тут не о чем. Поедем с нами, иначе капитан скомандует взять вас силой, а это ни вам, ни нам не нужно, тем более у вас жена и дочь. Не волнуйтесь, я думаю, всё будет быстро и уже к вечеру или завтра вы вернётесь. Так что не усложняйте.
Антон посмотрел на дочь. Та немного с опаской взглянула на отца. Они обнялись.
– Не волнуйся, я скоро вернусь! Передай маме, чтобы тоже не волновалась. Я люблю вас! – присев и посмотрев девочке в глаза, полушёпотом проговорил отец.
Антон окинул взглядом окруживших двор солдат и проследовал к калитке. Отсо даже немного «выдохнул», поскольку всерьёз полагал, что подозреваемый в связях с партизанами просто так не сдастся. Хотя жена и дочь – возможно, он просто пожалел их. Но избу всё равно придётся обыскать. Он дал команду сержанту, а сам поехал в одной из машин с Антоном в комендатуру. Оставшиеся семеро солдат, как только машина скрылась за поворотом, приказали девочке пойти к матери и не мешать им проводить обыск. Петри остался с ними, разгуливая по двору и подсказывая, где искать. Старый сыскарь знал много хитростей у преступников.
– Что там, Настенька? – спросила, лёжа на кровати, Оили.
Это была женщина лет пятидесяти, разбитая параличом после долгой болезни. В избе пахло сыростью и свежим хлебом, который дочь испекла рано утром, перед тем, как приехали солдаты.
– Не бойся, мама, это солдаты – они проведут обыск и уйдут.
– А где папа?
– Папу забрали в комендатуру. Сказали, что отпустят.
– Как забрали?! Зачем?! Кто эти люди? – Мать испуганно посмотрела на вошедших солдат.
– Убирайтесь вон! Вон! – закричала она по-фински.
– Нам приказано провести обыск, оставайтесь на местах! – также по-фински ответил один из солдат.
Они перевернули весь дом, проверили даже под полом, где могли приподнять доски, и под кроватью женщины, которая продолжала ругаться с ними на их родном языке, но они уже почти не отвечали. После получаса изысканий и оставив полный разгром, солдаты удалились – так же быстро, как и пришли. Петри напоследок деловито прошёлся по избе, с презрением осмотрев мать и дочь. Буквально на пару секунд он застыл в комнате, ещё раз всё внимательно осмотрев. Затем вскинул на голову фуражку и, поскрипывая хромовыми сапогами, удалился прочь, не проронив не слова.
Настя и Оили остались сидеть на своих местах. Девочка тихо плакала – все эти ружья и грубые солдаты напугали её. Губы тряслись, лицо побледнело. Но больше всего её испугало то, что они увезли отца, без которого с парализованной матерью она просто не знала, как и быть.
– Ничего! Ничего! – повторяла мать. – Мне недолго осталось. Скоро ты останешься одна, только жаль, что папа не успеет на похороны.
– Не говори так, мама! Не говори!
– Скоро, скоро, Настя, ты станешь моей наследницей, когда я уйду. Я уйду! Береги отца, а я буду помогать вам, помогать! – приговаривала женщина, и по её щекам текли слёзы.
– Мама, не говори так, прошу! – закричала дочка.
– Ничего, ничего. Принеси из чулана мой сундучок, я тебе кое-что покажу.
– Какой сундук, мама? – переспросила девочка, вытирая слёзы.
– Мой сундук, тот самый! – Мать провела рукой по голове дочери.
Движение было робким и болезненным – Оили была парализована ниже груди. Руки и голова у неё двигались. Хотя движение руками ей тоже давалось с трудом.
– Но ты говорила его никогда не трогать?
– Настало время, Настенька, настало время, – уткнувшись стеклянным взглядом в потолок, проговорила женщина. – Тащи сундук, доченька! Тащи сундук! Чувствую! Чувствую! – повторяла Оили, тяжело дыша и не отрывая взгляда от потолка.
Настя встала с кровати и поплелась в сторону чулана, который располагался в прихожей. Там всё было раскидано и разбросано после обыска. В самом углу торчал уголок большого чёрного сундука, закиданного всяким хламом. Девочка сбросила вещи на пол, и перед её глазами предстал большой деревянный сундук – чёрный, как смола. Он был очень старый и сделан из огромных досок, скреплённых массивными металлическими скобами из кованого металла. Чёрным он был из-за толстого слоя патины, наросшей на досках по причине чрезвычайной древности изделия. Помимо рисунка досок, на нём можно было различить множество орнаментов из загадочных символов, бессмысленных и хаотичных для несведущего взора. Сундук закрывался на массивный засов, который сейчас был приоткрыт, поскольку его открывали солдаты.
Сундук был особенной маминой вещью – она называла его семейным сокровищем и строго-настрого запрещала дочери к нему даже приближаться под угрозой хорошей порки. Как-то, будучи маленькой, Настя заглянула в него, но мать об этом быстро узнала, словно почувствовав, – поймала дочь на месте «преступления» и устроила ей хорошую трёпку. Это было ещё до войны, лет шесть назад. С тех пор Настя не подходила к заветной вещице, про которую мать кратко говорила: «Ещё не время!» Теперь это время настало.
– Тащи его, доченька! Тащи его ко мне! – истошно закричала из спальни мать.
Настя взялась за одну из массивных кованых ручек и стала со всей силы тащить сундук из чулана. Вещица была не из лёгких, и девочка с трудом смогла сдвинуть её с места. Ещё усилие, затем ещё – и сундук с характерным скрежетом протащился по полу кладовки.
– Настя! Настя! Тащи сундук! – словно в бреду, повторяла мать.
Девочка, чуть ли ни крича от усилий, вспотев, изо всех сил волокла сундук по полу, перевалила его через порожек кладовки и потащила в комнату. Спустя минуту она показалась в комнате, и мать немного успокоилась. Она всё шептала и причитала, выводя что-то руками в воздухе. Девочка не понимала, что происходило с матерью, хотя происходящее пугало её. Она нечасто видела Оили такой, хотя и знала, что мама «особенная», как любил повторять папа. Несколько раз за своё детство Настя видела, как она выделывала разные странности: то говорила не своим голосом, то проводила какие-то ритуалы, то рисовала непонятные знаки на вещах. Отец же на это говорил, что мама – волшебница, и когда Настя вырастет, то спросит у неё обо всём сама. И хотя Антон говорил с улыбкой, при этом на его лице ясно читалось опасение. Но дочь не задавала лишних вопросов – она верила отцу.
Настя подтащила сундук к кровати, сев рядом и уткнувшись взглядом на мать.
– Открой его! Открой! – захрипела Оили.
Девочка послушно открыла крышку сундука, с интересом заглянув внутрь. Она так давно хотела туда посмотреть! Сундук был завален всяким хламом – множеством непримечательных вещей. Это были какие-то ткани, нитки, ложки, вилки, деревянная кружка, куски ткани и прочее. Все вещи были очень старые, затёртые, неприглядные. Единственное, что среди них выделялось, – так это маленькая тряпичная кукла, лежавшая почти на самом верху, небрежно сшитая, с торчащей соломой и какими-то рисунками на тельце. Мать не глядя сунула в сундук руку и, продолжая что-то шептать, стала в нём шарить. Поиск длился недолго – она замерла, словно что-то нашла, и повернула лицо к дочери.
– Дай мне свою руку, доченька, – произнесла она внезапно твёрдым голосом, нехарактерным для её болезненного состояния.
Настя протянула свою ручку, и мать крепко схватила её за ладонь. Настолько крепко, что девочка чуть не вскрикнула, но удержалась.
– Наклонись, доченька, я скажу тебе что-то на ушко, – так же твёрдо произнесла Оили.
Девочка послушно привстала и поднесла ухо к её губам. Мать, почти касаясь её ушка ртом, начала что-то шептать. Но это были не слова! Это были звуки. И звуки эти были похожи на какое-то шуршание или шипение. Девочка ничего не могла разобрать и понять. Шипение, доносившееся из уст матери, ни с того не с сего вселило в неё такой дикий ужас, что всё её тело вздрогнуло. От макушки до пят пробежали мурашки, и Настю затрясло.
– Мама! Мамочка! Что ты делаешь? – закричала девочка.
Но мать словно не слышала её, продолжая что-то шептать девочке на ухо. Настя затряслась так сильно, что едва могла стоять на ногах. Ей захотелось выпрямиться, но вдруг она почувствовала, что не может – рука матери крепко удерживала её над собой, не позволяя даже дёрнуться. Настя попыталась вырваться, но ей не удалось: рука матери, словно тиски, прижимала голову девочки, держа её ухо над своими губами.
– Мама! Мама! Что ты делаешь? Мне страшно! – закричала дочь.
В этот момент в комнате стали раздаваться шорохи. Вначале единичные, а затем они стали возникать во всех местах одновременно, превращаясь в сплошной рой скрипов и звуков, доносившихся в унисон, словно жужжание. На чердаке раздались гулкие звуки, будто там кто-то со всей силы топал ногами, бегал и прыгал. Оттуда же донеслось чёткое шипение кота с характерным фырканьем. Затем ещё раз и ещё – словно на чердаке орали и носились десятки дерущихся бешеных котов. От рёва и грохота, которые они издавали, можно было сойти с ума – изба ходила ходуном. Но ведь кошек у них в доме никогда не было! Шумы раздавались по всей избе – казалось, что всё вокруг переворачивается. Девочка заплакала от страха.
– Мне страшно, страшно! Отпусти! – кричала Настя, пытаясь вырваться.
А мать всё шептала и шептала ей на ухо…
Оили похоронили через день на краю местного кладбища. Не было ни священника, ни родственников, ни даже односельчан – все в посёлке опасались «ведьминого семейства» и не рисковали понапрасну. Соседские мужики за небольшую плату согласились помочь Насте с могилой и захоронением. Всё прошло без особых церемоний. Выкопали яму, сколотили крест, положили тело в приготовленный ещё отцом гроб и отвезли на повозке на кладбище. Когда везли покойницу, все жители посёлка попрятались по домам.
Гроб засыпали быстро. Мужики ловко орудовали лопатами, пока девочка стояла и плакала над осыпающейся землёй. Она не произнесла ни слова, просто молча стояла, сжимая в руках букет полевых цветов. Когда яма была засыпана и над могилкой возник холмик с крестом, Настя положила свой букет сверху и продолжила стоять.
Мужики закончили свою работу и так же молча, не оглядываясь разошлись прочь. А Настя всё стояла… Как говорили потом в посёлке, до самой-самой ночи. Затем, уже на следующий день, её заметили идущей на кладбище – она сидела там весь день и лишь вечером возвращалась назад. Так она ходила три дня, пока совсем не исчезла из виду. По посёлку поползли странные слухи: будто в «избе ведьмы» никого не осталось. Петри, узнав об этом, поручил своим полицаям сходить проверить. Те сходили – и действительно в избе никого не нашли – там никого не было. В пустом доме не оказалось ничего примечательного, только старый почерневший сундук стоял посреди комнаты, раскрытый и пустой.
8 июля 1942 года
Отсо закурил папиросу, посматривая в окно. Лейтенант Петтери читал газету и что-то насвистывал себе под нос. В кабинете царила достаточно уютная атмосфера – Маттенен любил уют. Это выдавали его интеллигентские корни и хорошее воспитание. Отец – военный, мать – учительница. Идеальная семья для хорошего воспитания. Отец был строг и всё детство Отсо пропадал где-то на службе – воспитанием сына занималась мать, которая приучила его к порядку и к чувству уюта. Везде, где бы ни появлялся Маттенен, будь то блиндаж или казарма, он всегда старался создать атмосферу дома – это отмечали как сослуживцы, так и старшие по званию. Он не любил официальную обстановку. И поэтому в его кабинете всегда стояло кресло-качалка с накинутым пледом, а на столе – чайник с чаем и сладостями.
– Что читаешь? – спросил Отсо.
– Пишут, что немцы снова крушат русских и мы скоро победим в войне. Скучная хельсинкская пресса – ничего нового! Ни-че-го. А что у тебя в окне?