Читать онлайн
Научное путешествие в Конго, в Центральную Африку
Дмитрий Полинюк
© Дмитрий Полинюк, 2018
ISBN 978-5-4493-3417-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Сколько я себя помню, я всегда была герпетологом. Моя мама как-то сказала, что понятия не имела о том, кто такие герпетологи, до тех пор пока не стала матерью одного из них. Меня часто спрашивают, откуда у меня взялся интерес к змеям и крокодилам. На что я отвечаю, что в детстве почти все интересуются рептилиями и земноводными, но у большинства это проходит годам к одиннадцати. Остальные становятся герпетологами. Я была помешана на лягушках и змеях задолго до того, как впервые в жизни увидела настоящую змею. Это случилось в июле, когда мне было пять лет, на берегу озера Онтарио. Я плескалась в воде, сидя на автомобильной покрышке, а моя двухлетняя сестра, вооружившись дуршлагом, пыталась наполнить покрышку водой. Она не заметила, как зачерпнула североамериканского ужа, Nerodia sipedon, и вывалила его мне на ноги. Я завизжала, а змейка, которая, должно быть, испытала не меньший шок, тут же скрылась в воде. Наша уравновешенная няня отругала меня за то, что я подняла такой визг из-за какой-то ерунды, ведь я уже большая девочка. Со временем я полюбила змей, а уж, моя первая змея, и по сей день остается моим любимцем.
И вот двадцать лет спустя я лечу в самолете над Сахарой на высоте 12 тысяч метров. Путь мой лежит в Браззавиль. Теперь я уже почти профессиональный герпетолог: я учусь в аспирантуре Гарвардского университета, пишу диссертацию о ядовитых змеях. Когда мне предложили поехать в недавно созданный заповедник в Центральной Африке для проведения герпетологического исследования, я тут же ухватилась за этот шанс. Об амфибиях и рептилиях Центральной Африки известно очень немного, и мне предстоит работать в районе, находящемся за сотни километров от тех мест, где когда-то проводились подобные исследования. Несмотря на долгий перелет, который начался еще в Бостоне, я была настолько взволнована, что за всю дорогу не сомкнула глаз. Город Браззавиль – столица республики Конго, бывшего Французского Конго, успокаивала я родителей в течение всего последнего месяца. Это совершенно другое государство, а вовсе не то Конго, которое называется Демократическая Республика Конго, то есть бывший Заир. То Конго, в которое еду я, – это относительно безопасная и политически стабильная страна в Центральной Африке. Конечно, я не стала сообщать близким о некоторых других опасностях. Укус ядовитой змеи в отдаленном районе может оказаться смертельным, а я не везу с собой никаких противоядий (в частности, потому, что использовать их в полевых условиях небезопасно). Так погиб один мой коллега: укус детеныша змеи, неправильная идентификация, медицинская помощь оказана слишком поздно – и человека не стало. Следующий момент – болезни, о которых я читала: малярия, желтая лихорадка, речная слепота (онхоцеркоз), лихорадка Эбола. К тому же в Африке мне предстоит встречаться с людьми, у которых могут быть вообще неизвестные современной медицине заболевания. Есть там и черви, которые проникают в плоть и потом ползают под кожей. И конечно, люди, которые порой бывают опаснее любого зверя. Есть опасность стать жертвой изнасилования в стране, где уровень заболевания СПИДом крайне высок. При одной только мысли об этом сразу думаешь, что ни в коем случае нельзя задерживаться в большом городе. Так почему я вообще отправилась в эту поездку? Дело в том, что мне 25 лет, я чувствую себя неуязвимой и жажду увидеть змей, которых я так долго изучала в университете, в их родной среде обитания. Опасности меня не пугают – я вообще ничего не боюсь! Мой багаж потерялся в пути. Это случилось еще между Бостоном и Нью-Йорком. Он состоит из больших картонных коробок, набитых различными приспособлениями для поимки, умерщвления и консервации лягушек, ящериц и, самое главное, змей. Я предпочла бы не убивать их, но, поскольку животные этого региона до сих пор мало изучены, чтобы идентифицировать виды, нужно доставить образцы в лабораторию, где их можно детально изучить и сравнить с ранее собранными экземплярами. У меня не было никакого справочника, по которому я могла бы подготовится к поездке. Мне приходилось часами просиживать в Музее сопоставительной зоологии
Гарвардского университета, где на бесчисленных полках стояли банки с заспиртованными рептилиями. Я разглядывала содержимое какой-нибудь банки, на которой не было никаких надписей, кроме «Заир, 1953 год», и думала о том, увижу ли я когда-нибудь живой вариант этого старого, выцветшего образца. На последнем отрезке путешествия наш большой авиалайнер практически пуст. Несколько африканских бизнесменов расположились почти в самом хвосте, слева от меня сидит супружеская пара. Женщина всматривается в иллюминатор, хотя солнце еще не взошло, и за бортом так темно, что практически ничего нельзя разглядеть. Прямо передо мной сидят несколько престарелых бельгийских монахинь. Похоже, их средний возраст лет восемьдесят пять. И что им не сидится дома? Одна из них роняет очки между сиденьями, я ползаю по полу и ищу их. А потом нам пришлось поволноваться. Наш самолет идет на посадку, но не в Браззавиле. По неизвестной нам причине мы садимся в Киншасе, городе, который географически находится недалеко от Браззавиля, на другом берегу реки Конго, но очень далеко в политическом плане, так как является столицей Демократической Республики Конго. Видно, что бортпроводники нервничают. Мой сосед фотографирует свою жену. Стюардесса страшно переживает: если увидят вспышку фотоаппарата, говорит она, то подумают, что кто-то фотографирует аэропорт, и тогда нас всех выведут из самолета. Мы целый час стоим на площадке перед зданием аэропорта в Киншасе, и лишь на рассвете, так и не получив никаких разъяснений, взлетаем и через пять минут садимся в Браззавиле. Мы все вздыхаем с облегчением. Я никогда не была в Африке. Хорошо еще, что в Торонто я училась в школе с углубленным изучением французского языка, здесь мне это очень пригодится. Я пробираюсь по душному зданию аэропорта, где царит невообразимый хаос. К моей радости, мой багаж нашелся! Две приветливые женщины в ярких ситцевых платьях и таких же платках на голове рисуют мелом крест на моих коробках, и я прохожу через таможню. Я должна присоединиться к небольшой группе исследователей на севере страны, но сначала я нахожу дешевую гостиницу и трачу четыре дня на то, чтобы купить необходимые вещи, которые не привезла с собой из Америки: формалин, этанол, пластиковые ведра, лопату, проволочную сетку. На четвертый день моего пребывания в Браззавиле я снова сажусь в самолет и лечу в самый северный город Конго. Отсюда я отправляюсь в семичасовое путешествие на пироге с подвесным мотором вверх по притоку реки Конго. В Центральной Африке реки – это главные транспортные артерии. Мои попутчики-конголезцы занимают сиденье в середине лодки, а я обильно намазываюсь солнцезащитным кремом и устраиваюсь на мешке с мукой из маниоки на носу лодки. Нежась на солнце, я предаюсь мечтам и разглядываю лес, растущий по обеим сторонам реки, мне не терпится попасть в него и узнать, какие животные там водятся. Меня охватывает волнение, когда уже после захода солнца мы наконец добираемся до базового лагеря, разбитого по соседству с деревней пигмеев. Исследователи встречают нас на илистом берегу, со всех сторон сыплются вопросы, откуда-то доносятся звуки радио. Оказывается, в тот день, когда наш самолет готовился к взлету, в Браззавиле произошел государственный переворот. Город превратился в зону боевых действий. На улицах лежат тела убитых. По супермаркету, в котором я только вчера делала покупки, кто-то стрелял из гранатомета. В стране разгорается гражданская война. В последующие дни посольства в Браззавиле эвакуируют своих граждан. Рассудив, что наша глушь не может представлять интереса ни для одной из политических группировок, мы решаем остаться. На всякий случай мы все таки устанавливаем правила безопасности и разрабатываем план действий в условиях чрезвычайной ситуации: никто не должен покидать лагерь более чем на один день; при необходимости мы выводим из строя старый ржавый грузовик, закапываем радио (наш единственный канал связи с внешним миром) и уходим в лес, взяв с собой припасы на несколько дней. Наша главная проблема – отсутствие связи. До переворота у нас была возможность связаться по радио с офисом в Браззавиле, откуда можно было передать информацию в любую точку мира по телефону или по электронной почте. Но теперь людей в офисе нет. Мы надеемся, что они живы. Здание разрушено (я больше не увижу свой паспорт, который я оставила там на хранение). О том, что происходит в стране, мы узнаем из выпусков новостей службы Би-би-си по радио, но по мере того, как интерес к гражданской войне в Конго постепенно угасает, сообщения о том, где конкретно идут военные действия, становятся все менее подробными. Но я приехала сюда не просто так, а по делу. Мне выделяют место в хижине. Там есть стол и полки, на которых я раскладываю свои вещи: марлю, закрывающиеся пластиковые пакеты, лампы и батарейки, бирки, специальные крюки и щипцы для змей, фотоаппарат, блокнот. Я смешиваю формалин и этанол, купленные в Браззавиле, и готовлю раствор. Здесь же изготовленные специально по моей просьбе мешочки для змей. Наверное, я единственный герпетолог в мире, у кого есть мешочки для змей, к которым с внутренней стороны пришиты ярлычки с надписью «От бабушки с любовью». Первые несколько дней я провожу рядом с лагерем, планируя совершить более дальние вылазки, когда начну лучше ориентироваться в лесу. Я заполучаю первую змею однажды утром, во время отдыха за чашкой кофе. В лагерь прибегает пигмей и исступленно кричит, что в деревне змея. Я вскакиваю и бегу за ним следом. Деревенские жители плотным кольцом обступили дерево у одной из хижин. Корни дерева оплела коричневато-серая змея почти в метр длиной. Я подхожу к ней, прикидывая, как лучше распутать эту ядовитую змею, чтобы снять ее с корней дерева, но, когда я оказываюсь совсем близко, я узнаю ее по характерным чешуйкам на голове. Это домовая змея, Lampmphis, совершенно безобидное существо. Я изучала таких змей, когда готовилась к поездке. Одну из них я даже вынимала из банки с формалином, чтобы получше ее рассмотреть. Самый простой способ распутать эту змею – это позволить ей укусить меня за правую руку. Это на некоторое время зафиксирует ее голову, и я смогу распутать ее левой рукой. Но когда я протягиваю к ней руку, в толпе наблюдателей вдруг раздается пронзительный крик: «Мадам умрет!» Разумом я сознаю, что змея не ядовитая. Но здесь, в совершенно незнакомой обстановке, я вдруг начинаю сомневаться. Правда, это длится всего несколько мгновений. Я наклоняюсь к змее, и ее челюсти впиваются мне в запястье. Пигмеи в ужасе кричат. Я распутываю змею, отцепляю ее от руки и запихиваю в мешок. Пигмеи наблюдают за происходящим с благоговейным страхом. Они думают, что все змеи ядовиты, и никакие мои аргументы не могут разубедить их в этом. Они решили, что я колдунья, обладающая особой властью над змеями. Змей они боятся, но еще больше они боятся колдунов. То, что я прослыла колдуньей, приводит к крайне неприятным последствиям. Пигмеи отказываются сопровождать меня в лесу, и мне приходится нанять двоих из них в качестве помощников. Позже я узнаю, что начальник лагеря подгоняет рабочих, говоря, что если они не будут стараться, он попросит колдунью и она заколдует их. Во время своей первой вылазки я отправляюсь в лагерь в 45 километрах от нашего лагеря. Проводники мне достались на редкость бестолковые и тяжелые в общении. Я предпочла бы одиночество компании угрюмого Бакембе и не в меру игривого молодого Дада, но они умеют ориентироваться в лесу, а я нет. К тому же работать в одиночку в условиях, когда в любой момент может возникнуть чрезвычайная ситуация, запрещено. Я не привыкла иметь слуг, это довольно тяжело, так как мне приходиться придумывать, чем их занять в течение дня. Я должна научиться быть руководителем, а не другом. Положение усугубляется тем, что пигмеи привыкли работать с биологами, занимающимися приматами. Те встают рано, целый день делают наблюдения и ложатся спать после захода солнца, что является привычным распорядком дня для пигмеев. Но у герпетолога совсем другой режим. Утром, пока солнце не прогреет лес и змеи и ящерицы не начнут шевелиться, герпетологу там делать нечего, а лягушек лучше всего ловить ночью. Бакембе и Дада боятся ходить по ночам, а уж о том, чтобы сопровождать меня по болотам, и речи быть не может. Поэтому, пока я брожу по пояс в воде, мои проводники спят. А я тем временем собираю лягушек и подкрадываюсь к западноафриканским карликовым крокодилам, чтобы узнать, насколько близко они меня к себе подпустят, прежде чем скрыться под водой. Иногда мне попадаются карликовые бегемоты. Я возвращаюсь в наш маленький лагерь около полуночи, насквозь промокшая и уставшая. Несмотря на мои протесты, в шесть утра Бакембе и Дада будят меня и потчуют остатками вчерашнего ужина, которые всю ночь простояли на открытом воздухе. В первый вечер они спросили у меня, что приготовить на ужин. Я оставила это на их усмотрение, что оказалось большой ошибкой, потому что они приготовили свое любимое блюдо: фоу-фоу с копченой рыбой. Фоу-фоу – это безвкусная резиноподобная масса из маниоки с водой. Рыбу они поймали в реке и закоптили в корзине над костром. Эту корзину носят с собой с места на место. По пути мухи откладывают в ней яйца. Кусочки рыбы, прилипшие к корзине, начинают гнить. Но поскольку ужинают уже после наступления темноты, вы не видите ни личинок, ни рыбьих голов, и обнаруживаете их, только когда-начинаете пережевывать все это. Отведав это блюдо, я пытаюсь объяснить им, чтобы впредь мне не подавали ничего, кроме консервированной солонины, сардин и риса, но, поскольку французский язык для них является третьим, а для меня – вторым, мои инструкции не всегда доходят до цели. Стремясь угодить и боясь меня обидеть тем, что не понимают, чего я от них хочу, они улыбаются и говорят: «Да, да, мадам», а потом идут и делают совсем не то, о чем я их просила. Мы устраиваем ловушки на маленьких зверьков: роем ямки, опускаем в них ведра, вокруг устанавливаем забор из проволочной сетки, чтобы направить зверьков в ловушку. Проверка ловушек становится нашим главным занятием по утрам. Но через несколько дней, утром, когда нужно идти проверять ловушки, я вдруг чувствую жуткую слабость. Оказывается, у меня температура 38,9, и я прошу Дада и Бакембе проверить ловушки без меня, а сама остаюсь лежать в хижине. Через некоторое время из состояния полузабытья меня выводят возбужденные крики моих проводников: «Мадам, Ньока! Ньока!» (Ньока значит змея, это единственное слово на суахили, которое я знаю.) Они обнаружили змейку в одном из ведер. Они в восторге, так как знают, как это меня обрадует. Не желая дотрагиваться до змеи, они выкопали ведро, и теперь с гордостью подносят его ко мне. Превозмогая головокружение, я разглядываю змею на дне ведра. Я не могу определить, что это за вид, но, судя по чешуйкам на голове, она не ядовитая. Я приподнимаю ее, и она скользит у меня между пальцами. Рассудив, что ведро достаточно глубокое и ей не уйти, я кладу ее обратно, ставлю ведро у изголовья и в изнеможении падаю на циновку. Температура поднимается до 40, и я снова отключаюсь. Через несколько часов я прихожу в сознание от неожиданной мысли. Я была не права насчет чешуек. Змея в ведре, скорее всего, ядовитый бумсланг, у которого даже детеныши смертельно опасны. Просто змея была в тот момент спокойна и пассивна и только поэтому не укусила меня. Меня спасло то, что змея не чувствовала угрозы. У меня болит правая рука выше локтя. Область вокруг ссадины, которую я получила, пытаясь поймать скрывшегося в норе питона, покраснела и припухла. На следующий день жар спадает, но с рукой дело плохо. Надо бы послать Дада в базовый лагерь, но мне не приходит это в голову. На на счастье, начальник лагеря сам приезжает проведать меня. Посмотрев на мою руку, он велит нам всем возвращаться назад. Оказавшийся в лагере ветеринар извлекает из моей руки кусок гниющего мяса размером с теннисный мячик. «Коровы частенько эту гадость цепляют», – утешает он меня. В базовом лагере я продолжаю работать. Охочусь за ящерицами на деревьях, ловлю изредка попадающихся мне жаб, а ночью хожу на болото. После ночных вылазок я просушиваю ботинки на солнце. Пока они сохнут, я брожу по лагерю в мокрых грязных носках. Однажды ночью я просыпаюсь от острой боли под ногтем на большом пальце левой ноги. Я свечу на ногу фонариком и вижу, что какое-то существо, похожее на свернувшуюся личинку, устроило себе норку между моим пальцем и ногтем. Преодолевая отвращение, я беру щипцы и выдираю его из-под ногтя вместе с мясом. После этого я переворачиваюсь на другой бок и засыпаю. На следующее утро я обнаруживаю, что в палец попала инфекция, а под ногтями других пальцев тоже появились личинки. Со временем я превращаюсь в настоящего эксперта по извлечению личинок из-под ногтей без повреждения ткани и без инфицирования раны. Я пользуюсь острыми, как иголка, хирургическими щипцами, а вот пигмеи делают то же самое при помощи шипа какого-то растения. После того как из-под ногтя извлечена личинка, между ногтем и пальцем остается зазор. Поэтому, когда вы стрижете ногти, со временем они становятся все короче. Я заметила, что у пигмеев почти нет ногтей, и теперь я понимаю почему. Для сбора герпетологической коллекции я прибегаю к испытанному приему: привлекаю местное население к поимке животных за небольшое вознаграждение. Бумажные деньги их не интересуют. Предпочтение отдается сигаретам и, как это ни странно, шариковым ручкам, которые почему-то пользуются у пигмеев огромным спросом. В ход также идут таблетки, причем все равно какие. Все принимается и тут же употребляется. Однако выясняется, что многие из тех, кто приносит мне геккона или жабу, не желают довольствоваться товарной сделкой. Они хотят поговорить, хотят, чтобы их похвалили и расспросили о том, что это за животное и как им удалось его поймать. В результате я получаю огромное количество экземпляров наиболее распространенной в этих местах жабы, Bufo camerunensis, большую часть которых мне приносят дети в обмен на воздушные шарики. Но время от времени мне попадается кое-что поинтереснее. Вообще пигмеи стараются избегать змей, однако изредка им удается поймать змею, проткнув ее трезубцем с большого расстояния. Не раз пигмеи будили меня на заре радостными возгласами, размахивая у меня перед носом ядовитой серой древесной змеей, Thelotomis kirtlandii, наколотой на гарпун, после чего я, едва продрав глаза, осторожно снимала бившуюся в ярости змею с зубьев. В течение двух дней я очень удачно ловлю водяных змей в небольшом лесном ручье. Я иду вверх по течению по колено в воде. Периодически мне встречаются маленькие змейки, плывущие вниз по течению в мою сторону. Проблема заключается в том, что здесь водятся два вида водяных змей – безобидная Grayia и водяная кобра, Boulengrina annalata, укус которой смертелен. И у той и у другой спинку украшают темные поперечные полосы. Я видела таких змей в заспиртованном виде, когда занималась в музее, и знаю, что их можно различить только по чешуйкам на голове. Ко мне приближается маленькая полосатая змейка. Быстро прижав ее посреди туловища к илистому берегу ручья, я склоняюсь над ней. Она шипит и извивается, и мне трудно разглядеть чешуйки у нее на голове. Укус кобры в столь отдаленном районе может стоить мне жизни, но я не хочу упускать этот экземпляр. Я хватаю лежащую поблизости ветку и прижимаю змею к земле еще в одном месте – ближе к шее, после чего быстро передвигаю специальный крюк ближе к ее голове и беру змею в руку. Я рассматриваю чешуйки на голове и понимаю, что передо мной безопасное существо. Я кладу ее в мешочек для змей. Скоро мне уже достаточно одного взгляда, чтобы отличить водяную кобру от неядовитой змеи: полоски у них на спине разные. Я много общаюсь с пигмеями из деревни. У меня есть планы по поводу червяг – это амфибии, похожие на лягушек и саламандр, только подлиннее и без ног. Они встречаются в Западной и Восточной Африке, а вот в центральной части их почему-то нет. Я все же допускаю, что они обитают в Центральной Африке, просто не были обнаружены западными учеными, потому что никто их особенно не искал. Я показываю пигмеям фотографии червяг, привезенные из разных уголков планеты. Чтобы найти их, нужно долго копаться в грязи. Рассудив, что дети все равно часто этим занимаются, я отправляюсь к директору деревенской школы. И вот в один дождливый день я прихожу в школу и рассказываю детям об амфибиях и рептилиях, показываю им некоторые из моих образцов и демонстрирую фотографии червяг, а затем спрашиваю, не видел ли кто-нибудь из них таких животных. Возбуждение, охватившее детей, передается взрослым. Они берутся за работу и при помощи мачете перелопачивают весь берег, в результате чего у меня в мешке оказывается десяток «двухголовых». Любопытно, что половина из них зеленовато-голубого цвета, остальные – коричневые. Это не червяги, но они в самом деле очень похожи на тех, что запечатлены у меня на фотографиях. Это безногие ящерицы, покрытые твердой чешуей. Вернувшись в лабораторию и как следует изучив их, я прихожу к выводу, что это сцинки, Feylinia curruri, известный вид, но их голубая разновидность никому из исследователей раньше не попадалась. Конечно, это открытие не идет ни в какое сравнение с обнаружением червяг в Центральной Африке, но тем не менее оно удостаивается заметки в журнале «Африканские герпновости». Я отправляюсь в лагерь Мбели, где Иен и Питер ведут наблюдения за семьей горилл с высокого помоста. Это мое последнее путешествие, хотя пока я об этом не подозреваю. Мбели – самый удаленный лагерь. Чтобы добраться до него, нужно переправиться через реку. Я добираюсь до берега только к ночи. Я иду по тропе, и вдруг метрах в пятнадцати от меня появляется горилла. Она идет, опираясь на костяшки пальцев передних лап. Завидев меня, она останавливается на полпути. Это очень крупный самец, даже в полусогнутом положении он примерно такого же роста, как я. Я понятия не имею, как нужно себя вести, когда встречаешься с гориллой. Я выпускало из руки крюк для змей, решив, что горилла может принять его за оружие, от страха я не могу сдвинуться с места. Через 30 самых долгих в моей жизни секунд горилла пересекает тропинку и скрывается в лесу. Позже Иен с Питером говорят мне, что я действовала правильно. Если бы я побежала, горилла бросилась бы за мной. Я никогда не понимала людей, боящихся змей, пауков, кошек или каких-либо других животных. Если я к кому и испытываю неприязнь, так это к муравьям, особенно к тем, которые обитают в Центральной Африке. Идешь по лесу, и вдруг до тебя доносится какой-то треск. Гремучая змея? Но в Африке они не водятся. Смотришь вниз и видишь движущийся ковер из крупных муравьев. Ты еще только заметил их, а они уже заползли к тебе в штаны и начинают пребольно кусаться. Остается только одно. Бежать. Бежать и бежать до тех пор, пока не убежишь подальше от этого ковра, затем раздеться донага и постараться снять с себя муравьев, которые уже вонзили в тебя свои челюсти. Иногда, когда пытаешься отодрать от себя очередного муравья, у него может ото¬рваться голова, а его челюсти все равно продолжают впиваться в твою плоть. Однажды несметные полчища муравьев приходят в лагерь Мбели. Я заглядываю в палатку и вижу, что внутри она вся черная от муравьев. Мы бежим в лес. Иен и Питер говорят, что им это уже не впервой. Мы ждем полчаса, после чего возвращаемся. Все именно так, как они и говорили. Муравьев как не бывало, впрочем, как и всего съестного, кроме консервов. В палатке я нахожу одного-единственного мертвого муравья и больше никаких следов того, что всего несколько минут назад здесь были полчища насекомых. На четвертый день пребывания в лагере Мбели мне становится плохо. Меня беспокоит нога: я оцарапалась, когда упала, споткнувшись о корягу. Я иду по лесу с катушкой ниток и разматываю нить, чтобы потом по ней найти дорогу назад, вместо того чтобы брать с собой пигмеев в качестве проводников. У меня начинает кружиться голова, царапина на ноге распухла. Я принимаю решение вернуться в лагерь. Однако к этому времени меня уже шатает из стороны в сторону, и мне кажется, что деревья начинают кружиться. Я иду, не выпуская нити из рук. Если я ее потеряю, то заблужусь, a если я заблужусь в лесу, я погибну. Когда я наконец выхожу к лагерю, мне уже так плохо, что я даже не испытываю облегчения. Я заползаю в свою палатку и падаю. В голове кружатся какие-то мысли. До этого я не знала, каково это, когда закипают мозги, но теперь знаю. Я умираю. Я не хочу умирать – я ещё так молода. Нельзя выпускать из рук нить. Через несколько часов я немного прихожу в себя благодаря Иену, который, оказывается, разыскивал меня. Он измеряет мне температуру и изо всех сил делает вид, что все в порядке. Я послушно глотаю две таблетки аспирина и две таблетки амоксициллина. Иен и Питер думают, что у меня малярия, и решают, что самое главное сейчас – сбить температуру. Питер переносит меня в их хижину, где они снимают с меня большую часть одежды, смачивают тело водой и обмахивают меня блокнотом, пытаясь сбить жар. Они делают это по очереди всю ночь, меняясь каждые два часа. Наутро жар спадает, но я испытываю мучительную боль в левой ноге, которая покраснела и опухла. Одного из пигмеев посылают в базовый лагерь с просьбой подогнать грузовик как можно ближе. Питер относит меня в лорасу и переправляет через реку. За несколько последующих дней я выпиваю, как мне кажется, практически весь ассортимент имеющихся в базовом лагере лекарств, включая антибиотики с истекшим сроком годности, но моя нога по-прежнему красная и так распухла, что кожа того и гляди лопнет. Что бы я ни принимала, вверх по ноге продолжает распространяться краснота. Моя левая нога в два раза толще правой, и в лагере шепотом поговаривают об ампутации. Те 97 долларов, которые я заплатила за страховку на случай медицинской эвакуации, оказались самым дельным вложением денег в моей жизни. Радио снова работает, и начальник лагеря договаривается, чтобы меня на самолете доставили из французского поселка лесозаготовителей в больницу в Камеруне. Но мне придется уехать без моих драгоценных образцов. Мне обещают прислать их – это только вопрос времени. Я стараюсь поверить в это. Я бросаю прощальный взгляд на Конго из иллюминатора маленького самолета, принадлежащего лесозаготовительной компании. Моя нога со временем заживет, но желание вернуться к этим высоким деревьям, к этим болотам, в которых кипит жизнь, и завершить начатую работу уже не покинет меня. Шесть месяцев спустя я получаю большую посылку из Африки – мои образцы! Они сдержали свое слово. В Камеруне я десять дней провела в больнице города Дуала. С помощью самых незамысловатых средств местные врачи полностью вылечили меня от бактериальной инфекции, перешедшей в сепсис. Шрама на ноге уже почти совсем не видно. Когда я получила счет за медицинское обслуживание, оказалось, что общая сумма за десять дней пребывания в больнице, операции, лекарства и все остальное составляет всего 500 долларов. Все собранные мною образцы были признаны ценными для науки, поскольку до сих пор никто не знал, какие виды обитают в этом удаленном районе. Воздержавшись на некоторое время от полевых работ и погрузившись в книги, я защитила докторскую диссертацию в Гарварде, после чего вернулась в свой родной Торонто, где занималась исследованием физиологии крокодилов. Но я не отказалась от мысли вернуться в Центральную Африку. Хорошо помня о том, как трудно мне было идентифицировать образцы, через восемь лет после моей первой поездки я снова отправилась в Конго, чтобы составить справочник по змеям Центральной Африки.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.