Сумрак вздохнул недлинно, штору потискал тайно.
Утро. Соседская псина брешет о тривиальном;
Взбита пионов пена, росы играют в жмурки;
Дом притворился шатеном, пудренным штукатуркой;
В нежной тени шезлонга ёжится дряхлый Гейне;
Хвастает одежонкой торс надувного бассейна;
Вылезли из пелёнок дети мамаши-вишни.
"Преобладает зелёный", – пишет в блокнот Всевышний.
Развинчен пластик посуставно, и елка отдана тылам. Сфасован новогодний хлам. Где ангел, купленный недавно?
Начну за шторами искать. Сердито двигать меблировку. Найду – а он нахмурит бровку, рванется глупо удирать.
Он будет маленький, с ладонь, и трепыхливый, словно сердце; он будет верещать, вертеться, на ощупь нежен, как вигонь.
Насыпать ломкого безе в детальку куклиных сервизов. И ангел, алчностью пронизан, набьет за щеки весь резерв.
Потом запросит молока – и непременно чтоб грудного. Я откажу, хоть мне не ново. Задам кудряшкам трепака.
Он на сухарницу вспорхнет, вздохнет и взглянет серебристо. Я повелю сказать про пристань, судьбу да жизнь – наперечет.
Он станет долго говорить – а я кивать по-бабьи стану, и мучать вырез майки драной, и удивляться, и хамить.
Он станет долго говорить – а я издергаюсь душою, грядущее тревожно строя – прошедшее устав таить.
Он станет долго говорить – а я немного поумнею. Я стану норовом слабее, не разучаясь гнезда вить.
Он станет долго говорить. А я всплакну – слегка, не стыдно; слеза, спускаясь нитевидно, умерит ангельскую прыть.