Читать онлайн
Спецвыпуск книжной серии «Современники и классики». Выпуск 5
Спецвыпуск книжной серии «Современники и классики». Выпуск 5
© Интернациональный Союз писателей, 2019
Владимир Думский
Родился в г. Ленинграде, проживаю в Санкт-Петербурге. В мае 1941 г. мы уехали в деревню… и на всю войну. Там меня отдали в школу, и, когда мы вернулись, я уже бегло читал, мне было шесть лет. Отец Думский Л. М. ушел добровольцем на фронт и пропал без вести.
В 1965 г. я оказался в Литобъединении, которым блестяще руководил выпускник Литературного института по классу И. Сельвинского В. Прохватилов, который дал мне рекомендацию в Литинститут, но И. Сельвинский умер, и мне не пришлось учиться в институте.
Первая книга стихов «Вчера» была издана в 1990 г. в изд. «Смарт» (редактор А. Мясников). Затем было издано еще несколько книг.
В 1999 г. я окончил Высшую духовную академию по классу Р. Блаво (специальность – валеолог). Работал инженером-наладчиком, гл. инженером, директором ООО, валеологом.
Печатался в альманахах и журналах. Награжден медалями «С. Есенин», «За заслуги в культуре и искусстве» и др.
Теперь на пенсии. Член ИСП.
От автора.
Зимние стансы
(три стихотворения)
Твои печали не принадлежатИрине
Тебе одной, то город воедино
Грустит с тобой, что улицы лежат
Настолько прямо – и судьбу не видно…
Гранит томится первобытным сном,
Когда лежал он в угро-финской чаще
В седых туманах, кроясь подо мхом
С мечтой взрастить в нем стебель настоящий.
Дворцы горды влиятельной красой,
Почти стыдясь окраин в Петербурге,
Где люд живет в позиции простой —
Один бетон под слоем штукатурки…
Красноречивы мнения творцов:
Их идеалы в судьбах воплотились
Мостов музеум, классики дворцов,
Колонн вихрастых пушкинского стиля?…
Вновь приглашает зимний лед реки
Плениться ночью пешею прогулкой,
За все на Стрелке маги-рыбаки
Колдуют важно под луной над лункой…
Нева довольна, ежится с утра,
Фарватер стянут, будто неподвижен,
Застывшей барже двигаться пора,
Пейзаж зимы к весне сдвигая ближе…
Века побед твоих, Санкт-Петербург,
Стиль ленинградский прославляли тоже!
…Твои печали – голуби из рук,
Совсем не грех слегка нас потревожить.
Март
В изящной дымке «Прежний Петербург»
По-царски рад являть прожект старинный,
В час упований он судьбою друг, —
Архитектура – зодчий беспартийный…
Но скрытой в нас безродной пустоты
Не перечесть для счастья и печали,
Лишь часть души, что с вечностью на «ты»,
Наш каждый шаг запишет на скрижали…
Готовы тексты: невский ледосток
Терзает льды до льдинок шелестений,
Для белой ночи – чистенький листок
И для деревьев – зелень зарождений…
Зима уже отснеживает круг
Прощания эпически-златого.
…Твои печали – голуби из рук,
Легко расставшись, вьются рядом снова.
Город
Ты столицей вернулся сюда, Петербург,
Твое имя всемирно, всесильны деяния!
Всуе «питер-словечко» склоняют не вдруг:
Вечно зависть снижает величие звания.
Петербург – благодать! Ежедневно верны
Петербургским легендам живые истории…
В ленинградской Эпохе – все вехи страны!..
Святый Петр град назвал!..
Но вот «питер» не строили…
Северный сонет
Респект к снегам цвет славит голубой…
По-мурмански минорно-многолико
За счастье встреч к прощанью там привыкли,
Таланты тратят легкою рукой
И, всматриваясь в сопки, ждут иной
Погоды, но не столь в молитве —
Лишь во товариществе силы монолитней…
Чудесный дар! – старательной весной
По три цветка, что в три строки-терцеты,
Светлы, приветны южные тецеты
В обычной распродаже на потребу, —
Вслед лица вдумчивы и улицы узки,
Чтоб грусть перебежать по краешку тоски,
А взгляд живей, чем акварель по небу…
Убегающие ударения
Старый опыт в новом деле,
Как теперь, о господин,
Сблизил разночтенья истин,
Мудро цель преодолев?
Новый метод старых опытов,
Не спеши себя хвалить,
Слушай всех, кто станет хаять,
Смейся с ними, но потом
Дерзко восхити идею
Содержаньем, ей присущим,
А насмешникам оплошности всучи!
Не забудь у славы взять меню.
На Петроградке
На Петроградке, полной волшебства,
В запутавшемся доме (слышь, Зазерский?…)[1]
Не уживалась с Музами мечта,
Но город вновь творил музеи в сердце!
Я белокурых путаниц любил,
На острове Березовом[2] блуждая,
А если он мотивы с толку сбил,
Уже Фомин[3] почти не возражает.
Куда спешить от уз и тупиков,
Подтекстов, стилей, двойственных названий?
Нева влечет, и к чарам я готов,
«Петровский»[4] зримо в магию заманит!
Забьют ли гол – тащи «ноль – пять» на стол,
Москву затмить – важнее результата…
«На Петроградке кутит колдовство!» —
Весь год болтлив столичный комментатор.
«Замутят воду» – время осветлит…
Родной мажор восторженно настроен!..
Чтит Петроградка счастья лабиринт,
Средь звезд оно полно своих историй…
Прав невеликий важный островок,
Взяв Заячий пустяк с Веселым взором[5],
Завоевать он три столетья смог:
«Быть! Крепость с Петропавловским собором!»
Летний сад
…Зимний, зимний Летний сад
Синим инеем объят,
Вне домов и площадей,
Сам с собой наедине,
Заслонившись славой лет,
Завораживает свет…
Медный всадник
Ослабь поводья, яростный седок!
Как ни тянись, себя не пересилить.
Ты укротил пространство, время, рок, —
Ты возвратил их в город этот стильный!
В сравненьи с ним чего еще достичь?
Мечты твоей светлей, себя он любит.
Собой любуясь, твой не слышит клич,
Но и тебе отсель пути не будет!
Вотще стремишь свою стальную стать
Из плена, так пленительно открытым…
Днесь и царю за круг не ускакать!
Змея побед придавлена копытом…
Санкт-Петербург
Он душу вымотает мне,
Красою выпрямив проспекты,
Но путь – к уверенной Неве,
Здесь зарождаются прожекты!
Их стиль нам триста лет сродни, —
Сколь честь Державы – лицеисты,
Пыл декабристов сохраним,
Мы – петербуржцы,
Мы – невисты…
1. На стрелке Васильевского острова
(три стихотворения)
Во мне животворили тишина,
спокойствие и легкость духа…
Я ощутил, как начал нисходить
к Неве вдоль полусферы скверика на Стрелке,
что с каждым шагом обретаю
и равновесие, и силы
тем очевиднее, как за спиной
трамваи с резким стуком
расхлопывали двери, привлекая пассажиров…
Я одиночества желал себе,
и удалялся я от городского шума,
и забывал, что город существует.
Со мной Невы ограда к воде спускалась,
мы остановились у шара каменного,
скатившегося по гранитной огороже,
казалось, здесь замедлившего, растерявшись, —
продолжить ли стремление к воде?…
И он остановился вдруг, объятый восхищением,
как точка двоеточия прожекта Стрелки, представляя
случайности времен, людей, событий…
Сегодня зима была и крепость
виднелась ближе и таинственней,
как будто бы из вековых явилась предъявлений…
Все было как на ладони, близко и любимо, —
рыбак, колдующий над лункой,
тропинка среди льда
и остров, прозванный Веселым, —
волшебная шкатулка в детской книжке…
Я подниматься стал вблизи перил гранитных,
и город встретил грохотом трамваев,
шумом площади, движением неспешным
среди забот, любви и вдохновенья…
2. Сфера влияния
Вы подстрижены, словно деревья,
щеголяющие по скверику Стрелки.
Днем вы еще похожи на тех,
кто старался выразить свои убеждения,
Но вечером вам не с кем изображать
демонстрацию…
Не случайно остановимся посередине
двоеточия шаров гранитных,
чтобы услышать отзвук
ненасытной красоты их царства,
обменяться восторгами…
3. Двоеточие
Душа пуста, как пляж Петропавловки…
Мне светло и одиноко, словно сегодня
что-то случится
И это время, ясное и независимое,
Осенит меня новой целью
И озарит мою жизнь внутренним светом.
Медленно листья слетают к воде,
словно в движеньи чужом – утешение…
Есть же предел и страданию,
но смутно мы жаждем его…
Освобождение – вот чем влечет
увяданье природы!
Полный покой лишь свободен вполне…
Вечной красы двоеточию мало…
Закат
Заалели, замерзая, облака,
Замерзая, как трамвайное стекло, —
Князь ли света с факелом в руках
Двигался за тканью облаков…
Невдали, где над Невою пронеслись,
Восхитив навечно, гибкие мосты,
Солнце, обожающее жизнь,
Падало с угрозою остыть…
Объявился в час урочный светлый нож
Франта – месяца небесной вышины,
Словно увлекающая ложь
Славно убывающей луны…
И в ночи, иллюминируя, как сон,
Мироздание космической семьи, —
Божий перст исчиркал небосклон
Магам и учащимся Земли…
Нам ли жизнь неоднократно чаровать
Шанс дается, но душою все одной?…
Сном пленяясь, облако опять
Укололось петропавловской иглой…
Березовая аллея
В Березовой аллее лежат тропинки чисел
Разлук и встреч прошедших… Что школьную тетрадь,
В которой юный трепет и сушь осенних листьев,
Листая, понимаешь, как надобно страдать…
В нечаянном изыске всех местонахождений
Деревьев ли знакомых, скамеек и оград
Проистекает время прогулок к возрожденью
Воспоминаний, словно виднее здесь в сто крат…
Осенних дней влюбленность под хрупкими лучами
Оберегает ломкость и радужность ветвей,
И губы, что алели, и руки, что встречались
В приветливых извивах Березовых аллей…
Весна невская
С вечернею и тихою Невой
скользили льдины тонкие к заливу,
последние посланцы ледохода.
Они ломались даже друг от друга,
и легкий хруст крошащегося льда,
чуть слышимый движенья звон,
упрямые невидимые всплески вод
сливались с тишиной так ощутимо,
так выпукло река открылась взору,
неотвратим был ток воды,
что мнилось, время воссоздалось в плоти,
и безустанное движение реки
собой являло Времени течение.
Хотелось, сделав верный шаг вперед,
на льдину встать и плыть,
почувствовать свободу воздуха,
непобедимость духа, —
входить в туннели под мостами
и далее постичь неведомую ширь.
…А льдины шелестели на Неве,
столкнувшись, разрушались,
погружались в воды,
вдруг появляясь снова,
и продолжали спор о таинстве подводном,
о силе властного потока,
стремившего их долгой вереницей
к познанью бесконечности ранимой,
к небытию, но вечному значению
при таяньи ледовых наслоений
в круговороте влаги по земле и небу,
святой неволи для всего живого…
Невский всадник
Ваятели и Зодчие, Поэты
Для Петербурга Музы воссоздали,
И благозвучны стали камни зданий,
Наполнились гармонией проспекты.
От ладожских бурунных вод
До Балтии туманных скал
Река просторная течет,
Волна качает облака…
С волной дорога-бирюза,
И люди льнули к берегам, —
Наверно, реку ту прозвал
Невою невод рыбака…
Привык народ к реке Неве,
Деревни строил, торговал,
Да швед-король клонил к войне —
Эх, знал бы, с кем он воевал!
Швед воевал в чужом краю
И сдался русскому царю!
Из той поры вернулся миф
Победной Северной войны:
«Где Финский близится залив,
Вдруг всадник над скалою взмыл!
На шкуре зверя, без седла,
Коня он вздыбил над Невой —
Из бездны, из волны скала
И всадник власти роковой!
Недвижен, но вперед и ввысь
И взлет коня, и мудрый взор!
Казалось, наполнял он жизнь
Великой целью, – весь простор
Десницей царственно объяв,
Провидел здесь, на островах,
Мечты столицу, словно явь!
Вражду змеиную и страх
Поправ копытами коня,
Расставил службу по местам
И покорил пространства вязь!
И город встал, мечту храня,
Как будто всплыл – мечта сама…
Река ли внове родилась,
Или вернула град Нева…»
Сей миф не числит деревень,
Что смыл строительный прожект,
Что многим стало умереть
На стройке первых трудных лет.
Харчи, болотный грунт и сырь
Ругал и клял работный люд,
Но всюду Всадник-поводырь,
Чья Власть, чей Дух вперед зовут.
Не каждый город – властелин
Судеб и грез, творцов, царей,
Но невский град предвосхитил
И всадника красой своей.
Полна величия река,
Брега украсили гранит,
Мосты парят и облака,
Но Верховой коня стремит.
Всплыла легенда – знать, пора —
О том, что город здесь стоял
Намного ранее Петра,
А Петр скорей воссоздавал?…
Давно, возможно, город жил,
Но вдруг стихией поглощен,
В подводном царстве долго был
И вновь на землю возвращен?…
Так, зданье Биржи – давний жанр —
От Атлантиды образец:
Свят в Греции – ни млад, ни стар, —
Под стать одну живет дворец.
А здесь откроет вдруг гранит
Средь плит таинственный портал,
Что по законам пирамид
Являет в космосе сигнал.
Светоч
Я задремал… мне снилась хорошо
Та «Светоч», что всю жизнь глаза мозолит:
«…перелетев Пушкарку, я прошел
через врата фабричные со звоном.
И предлагают звоны променаж
средь книг, тетрадок, механизмов… В створе
дверей – тупик… телега… в ней тираж
стихов… моих?! „Вези уж, стихотворец…“».
Вальс
Забвение любимой, как поцелуй, храню.
Размолвка так жива, что чувствую дыханье.
Оставь, уйди, забудь – я будто бы в раю,
Благодарю за все, что кончилось стихами.
Никто не виноват, что север вновь подул
И солнце отдает ему во власть пространства.
Заслужен отдых твой, беги от мудрых дум,
Они вослед тебе соединятся в стансы.
Надежней и верней в них чувства сохраним,
Учи хоть наизусть каприз воспоминаний…
О, даже за любовь я не благодарил
Так неизбежно. Рок! Не ссора вовсе с нами…
Припев: Я тот, кем не кажусь,
Зря не вводи в кураж себя,
Тебя ж понять не тщусь, —
Ведь ты не та, кем кажешься.
Памяти любви
Любовь среди воспоминаний…
Жаль, не заполнить ими дни,
Не счесть на счастье притязаний,
Былых обид не отменить.
Когда же вдруг ты в мир летальный
Ушла от нас, призвав любовь,
Я мнил в мечтах воспоминаний
Любовным сном забыться вновь.
Но годы правят суть желаний:
Воображение молчит —
Вослед в тиши воспоминаний
Ослабевает дух мечты…
Жить красиво
«Быть знаменитым…» – жить красиво!Быть знаменитым некрасиво…
Б. Пастернак
Свой тайный слог не тешь, поэт.
Ты сам всю жизнь необъяснимо
Взахлеб звал славу, с ней воспет.
К тебе лишь вопрошает Сталин:
«А Мандельштам наш гениален?»
Сказав: «Не знаю…» вместо: «Знамо!..» —
Ты разве трусость признавал?
Восславил гений Мандельштама
Сам Сталин – коль арестовал!
И Мандельштама мчит в спецлагерь
Вагон-свинарник жутких правил…
Бывает, славою воспеты,
Махнут для правды мини-ложь, —
Благой ответ хранил Поэта:
Простил бы тезку, может, Вождь!
Свидетель жил от ссыльной были:
«Живым Иосифа застили…»
…Запрет для рукописей тайных
Стихам – как хлеб, знакомый нам!
В напрасных сталинских стараньях
Скрыт воспитательный бедлам.
И вновь волхвует, восхищая,
Стиль Мандельштама… не прощает…
С книгой О. Мандельштама
Жест простодушия – посвятить
Жизнь Вечной Музе в мирской глуши,
Где недоразвитым давний стиль
Дань предводить в скопидом души.
Досье препятствий – в главу утех,
Знать, Божий глас дан из всех, из всех
Непринимаемым, – но каждый лист
Неистощимый запомнит стих.
Он манит выше, чем твой полет,
Раздвинет дали – за горизонт,
Низвергнет в логово адских мук,
Молитвы слаще – чист новый звук!
Не для сомнений и ложь, и страх —
Неузнаваем и правды храм…
В его невинности свет комет:
Тьму озарить и взыскать запрет
Среди людей, как среди богов,
Вычерчивать из нетленных слов
Путь свой!.. Из глуши земной,
Заброшенной в звездный рой,
Выселиться, так всей душой!..
Верстки
Зеленые мечты – наш чаровник —Светлой памяти
народной артистки планеты
Е. В. Образцовой
Под небом бирюзовым с облаками
Вдоль черного шоссе, чей черновик
Разъездами исчиркан, как стихами
О встречах, безыскусности под стать…
Но гении – в плену предназначений:
Заветы Божьи в душах возверстать,
Даруя жизни перевоплощений!
Влеки, шоссе, мечту стреми – за край,
За облако, к вершинам и пределам,
Альбом оваций взору открывай,
Листай Державы, храмы Мельпомены!..
Движение не слышит жаль тоски,
Все ж сердце полнят жалобы и муки
Души России… музыка… стихи…
И с ними разум высветил науки…
С рождения стремится детвора
Взамен муштры соперничать незримо,
Творцами обрисована игра
Ума, воображения и ритма.
Семь нот, семь центров чарам красоты
И радуге энергии и славы, —
Но рядом, здесь, – не будет и версты,
На ключ, где встанет верстка жизни самой…
С книгой М. Цветаевой
За прическою в цирюльне
часто приходилось появляться, —
волны стрижки
вольно сочетались!
Кто искусно каждый раз осмеливался
красоту советовать ножами?
Надо было так,
чтоб рассыпалась
по Руси дорогам облыселым,
чтоб встряхнуть —
и людям вспоминалось
о душе, разбросанной по селам.
Надо было так,
чтоб вспоминалось,
словно в прошлом
тайна открывалась,
будто над безумными веками
с новой правдой восторжествовали.
Кто умел, кто свой был для причесок?
Что когда касаешься их шума,
то перебираешь шапки сосен
или облака перед грозою.
Видно, косы – было б тоже ладно,
косам только не подходит имя,
косы – это примеряет Анна,
а из волн – рождается Мариной!
…Для короткой стрижки зачастую
с куафером вам пришлось общаться,
только ни в Европе, ни в России
не открылось мастера для счастья…
Муза
Марии Шараповой
(два стихотворения)
Август ясный ушел. Поднимались туманы в полях.
По утрам лишь макушки деревьев из леса едва выступали.
Белым днем бытие и по Цельсию было выше нуля,
Но под вечер в тиши безответно туманы блуждали…
Каждый день тишина провожала вдаль птиц голоса,
Деревенское небо, что главы церквей увлекало полетом,
Где незнаемой музыкой свято полон неведомый зал,
Вслед движению сфер в поднебесье – далеком, далеком…
Чтоб звезда, услыхав, поскорее подруг привлекла
И нашел бы я ту, что, извечно мечтая, печалит мне душу.
О, таинственная краса, как же ты далека, далека, —
Не хватает мне рук даже спутником статься
послушным…
«Ты красива, умна и печальна…»
Ты красива, умна и печальна,
Чем еще жизнь способна воздать?
Разве счастьем… Для счастия – тайна,
Устремление к ней – благодать.
Но к победам! Соперничать рады,
Пусть и в зависть – пред жестом твоим,
Только в нетях ты, будучи рядом,
Дивный лик твой изящно раним!..
«Что же Муза сия не успела,
Позабыла явить?» (Быль вдали…)
Улыбнулась с экрана (иль спела):
«Не бывает любимей любви!..»
Вечер
Девятый час, на мир цветной
Глядим окрест… В пространстве зрело
Безмолвие – звездой одной
Красуясь, небо вечерело.
Нагуливал зефир полей
Волну зеленую по склонам,
Закат, твоих ланит алей,
Фартил разладом с общим тоном.
Березы три светлы, рядком,
Переплетясь вверху главами,
Зашлись в согласии таком,
Что песнь плыла под облаками.
На бис был солнечный аккорд, —
Закат присел на гуртик синий,
А черно-белый гурт коров
Поплелся к ферме, сливки с ними.
Но в наших сомкнутых руках
Две горсти сумрака заждались,
Когда ж начнет он с небом в такт
Сей день окутывать звездами.
Фокус
Неуловим и приятнее сказки,
Можно смотреть, вечно радуясь обману,
Он невероятнее обмана,
не соревнуется с ним, не соприкасается.
Он – искусство жизни,
Наши движения-жесты – часть фокуса:
Скрыть себя, спрятать в себе человека —
вот вечный фокус,
Если не учитывать нашего появления на свет.
Февраль
Опять февраль закапал,Остапу Рабкину
Косноязычен весь,
В безволии заката
Обещанная весть,
Катившаяся так же,
Как солнце вдоль трубы
В передвиженьи каждом
По времени судьбы.
…Ты хочешь осторожно
Оспорить и не лгать,
Что жизнь – обман и можно
Вполне счастливым стать.
Еще мудрее в нашей
Любимой стороне
Не прикасаться к фальши
И, как февраль, гореть.
От сетки и до сетки
Так, идолом прослыв,
Нас мяч гоняет в «Клетке»,
И нам неведом срыв.
Чтоб к вечеру, устало
Раздваивая рот,
Катиться в одеяло,
Как солнце в горизонт.
Но вольничая, что ли,
Опять живем потом,
Испытывая боли
И с онемелым ртом…
Стихи для приятелей
Мы расстались, не встречаясь,
Сколь встречались бы чужие,
Деловито разбегаясь,
Не вздыхали, не тужили
Друг о друге. До свиданья.
Здесь мой мир, а твой – за лесом.
Нам не надо оправданий
Ни заветам, ни завесам.
А рукам, взмахнувшим зыбко,
Приказали не трудиться —
Безошибочной улыбкой
Заполнялись наши лица.
Деловые разговоры,
Толкованья правды вещей,
Даже если мы не воры,
Откровенностью – не блещем!
Эх, фартовые мы с виду,
С облегченьем разминулись.
Чем оглянешься мне в спину?
Зубоскальством или с пулей?
Но себя ли уважали
Или более наличку?
Прочитали не скрижали,
А из Библии – страничку.
У доверчивых бывалых
Героизм приусмирился,
На безропотных экранах
Ничего мы не боимся…
Смерть и сон
Не в желто-спелом, не в зеленом,
Верней оранжево-жива,
Порой осеннею под кленом
Царит фигурная листва…
Неинтересно на земле им:
Внизу полет не утолить!
Теперь и листьям, и деревьям
Забыть друг друга жизнь велит.
…И мы живых порой хороним,
Вдруг летаргичным «взятых» сном[6],
Астралы их – претекст сторонний:
«Родное тело, просим в сон…»
Врачи же, тупостью объяты,
Не слышат сердца «тонкий штрих»
И числят мертвыми невнятно
В том летаргичном сне – живых!..
Всегда, и даже в землю – верьте,
Астрал вернется – жизни впрок,
Но телу гроб уж дан – для смерти,
И тело бьется, рушит гроб…
Так лист, слетевший вниз с деревьев,
Еще фигурно-неделим,
Со снегом бьется, как со смертью,
И погибает вместе с ним…
Дожди
Дожди, дожди по вечерам,
Струились воды или струны,
Их ритм стихи очаровал,
С гитарою они взгрустнули.
Остановитесь! – я молю,
А в нотах истина простая:
Планету лучшую свою
Изводит Бог не уставая!
Но снова с верой в небеса
Взлетают лучики-ресницы
От книг – к мечтам, и паруса
Парят над алою страницей!
Года, учите! – денно крут
Урок ваш – чаяний смотрины…
Читай, – тогда в охотку труд
Знал и молитвенник старинный,
И вечерами шли дожди,
От них под кленами спасаясь,
Сближались люди, дальше шли,
Уже влюбленными считались.
«Стремимся осознать путь звезд в судьбе природы…»
Стремимся осознать путь звезд в судьбе природы…
Нас одиночество преследует всегда,
Когда неверен шаг, и близятся невзгоды,
И свет молитвы глух, что дальняя звезда.
Взываем знак небес, достаточных влияний,
Непостижим наш мозг, и взгляд на царстве с ним…
До времени – в тоске – мы лишь земли селяне,
Осиль же плотский мир, паломник-селянин!
Древо бытия
Соединило четыре стихии —В. Н. Ларину
воду, огонь, воздух и дерево…
Ветви стремит навстречу солнцу
и пьет огонь космоса,
накапливая его в дар людям…
Благословенными омывается дождями,
Ветрами очищается со всех сторон света,
утверждая ствол свой в гибкости и прочности…
Корнями уходящее в недра земли-матушки,
Пьет силу земли из семи ключей,
дом давая птице, зверю и человеку…
Благословляем тепло очагов,
делающих ночи светлыми,
Благодарствуем за прохладу теней,
за мысли под гордыми коронами крон…
Внимаем гармоничным звукам инструментов,
материи которых впитали свет солнца,
божественные влиянья
и мелодии поднебесных оркестров,
переходящие в наши сердца…
Вдыхаем восхищенно воздух,
облагороженный природой растений…
Я прихожу к дереву с молитвой и почтением
и прошу освежить мою энергетику.
Я прижимаюсь, обнимая, к березе общительной
или сажусь спиной к дубу нераненому,
прикасаюсь ли ладонями к сосне приоблачной, —
Всегда чувствую силы и токи земные,
переходящие в меня с энергией неба.
Я вкушаю необходимые плоды древа жизни,
и ни один из них не привносит разлад
в мои ткани и стремления.
Осенний лес
Осенний лес… Само созвучье
Сумело в буковках заспаться
И манит в сон, как будто лучше
Не спорить, спать и осыпаться.
Забыть про летние забавы,
Прохладу, тень, хмельную терпкость
Плодов и трав, – довольно славы,
Вновь тишина слышна, как в церкви.
Ни звука зря… Летят ли птицы,
Слетают ли с деревьев листья —
Под небом ласковее ситца
Их шелест, словно хитрость лисья.
Царит прощание!.. Деревья
В опустошении осеннем,
Но даже думы о стареньи
Здесь причисляются к измене.
Вослед за внешним расставаньем,
Как в отречении глубоком,
Природе важно вместе с нами
Внимать божественным истокам.
На небе – Эра Водолея,
У нас – любовь и грусть Иисуса,
Над генами, случись, довлея,
Природа даст шестое чувство.
…Вновь интуиции учиться,
Как эти мокрые синицы…
Вы спите, буковки страницы?
И осень-странница ложится.
Осенний лес… Освобожденье…
Скажу, о девочка-береза:
Не одинокий целый день я,
Пока твой дом насквозь серьезен.
Чувства
Светлая песня и темное вино —Вере
все, что нам хочется в этот вечер.
Сегодня наша комната кажется еще больше.
Ты отправляешься к трюмо и пробуешь
новую косметику.
Конечно, твои крашеные губы и голубые
ресницы можно не целовать,
но это поможет нам всмотреться
в наши отношения, если ты обернешься
и перестанешь выглядывать из зеркала.
Включим телевизор, пусть светит только он:
Лучшее в мире бра – телевизор!
Горка и секретер, сколько позволено молчать,
набрали книг и тайн, словно воды в рот?
(Не знаешь ты, древний секретер,
что судьба тебе – сниматься в кино…)
А ты, красный комод, переведи наконец
надпись на дне твоего ящичка.
Но буфету придется отодвинуться в тень
и перестать делать вид,
будто внутри него есть нечто
более старомодное, чем в нас.
Присядем в кресла, гнутые венскими мастерами,
и послушаем их уверенность и спокойствие.
Вальс Штрауса для нашей старинной мебели,
не снимай пластинку, мы же знаем:
соседи лягут спать,
Успокоится наша вздорная коммуналка,
Отщелкнут электроприборы и мы будем рядом,
Словно и не было сегодняшнего вечера.
Безвременно ушедшим демократам
Безвременно ушедшим демократамПамяти А. А. Собчака
Несем цветы к подножию могил,
Романтикам, подвижникам крылатым,
Надеждам нашим самым дорогим!
Во власть они входили как в Эпоху,
Крепили силы нравственных свобод,
Спешили… не вернули бы по ходу…
И вновь влекли в заманчивый поход!
Своих «ниспровергателей» прощали,
Чтоб дружбу и любовь Бог детям дал,
Чтоб «горы злата» не перемещались,
Россию оставляя навсегда.
Век бремени войны… заветов… власти…
Хороним, молим душу: «Сохранись!»
Остались книги, мысли их, остались
Несказанными несколько страниц…
С победами отважных демократов
Осилили мы комплекс немоты!
Безмерная постигла нас утрата…
Но выстроим реальные мечты!
Весна
Подниму глаза – небо,
Что платье твое голубое,
А под ногами грязь
И белые пятна зимы.
Весна разберется,
Весна, как платье твое голубое,
Черные мысли простит…
Подниму глаза —
Что в толпе твоя легкость,
Первый зеленый листок,
Такой же отчаянный,
Выбежавший на перекресток,
Когда еще все в пальто…
Баллада из кинофильма
Не журавли летели по небу,Журавлики-кораблики
плывут под небесами…Кинофильм «Летят журавли»
А весть начавшейся войны, —
Грозна, сначала недопонята
Народом и вождем страны.
И добровольцы неумелые,
Строевики, простой солдат
Еще не верили, не ведали
Суть первых сводок, жертв и дат.
…Свои ли, вражеские происки —
Теперь лишь факт, а вслед войне
Сюжет кино, правдивой повести
Врезался в память, в сердце мне.
Казалось, что у той израненной
Березы я отца узнал,
Когда свинец на цель направили
И смерти подали сигнал.
Качнулось небо, словно маятник,
Взывала трепетная мысль:
«Видение последней памяти,
Не умирай, остановись!..»
Ведь мы и писем-то не видели,
Мы ждали, верили… Всю жизнь
Идет известие о гибели!
«Пропавший без вести, вернись!»
Последний час узнал бы в песне я
И добровольца, и бойца,
Но до сих пор я жду известия
С войны о гибели отца.
Легенды
Полна война легенд для памяти,
В день Юбилея – не вопрос,
Но, может, вы еще не знаете —
Я из легенды тоже рос.
Сей сказ – отец с моею мамою,
Любви, семье они верны
Назло войне и не за славою,
Не за медаль родной страны.
Отец на фронт ушел и без вести
Пропал… Судьбе война равна…
А мама верною невестою
Всю жизнь растила нас одна!
Прошли года, война закончилась,
Судьба не учит предвкушать,
Что снова будут добровольцами
Идти на фронт и… пропадать…
А дети – ждать и фантазировать,
Вообразив живым отца,
И для страны – с мечтой красивою —
Жить от начала до конца.
Сильна история повторами:
Не отучила нас любить
Себя в России, и готовы мы
Страны защитниками быть.
Из времени
Обещалы, сдавайтесь,Партия, дай порулить?…
Из газет
Справедливость грядет
Исторической Власти…
Вспять река не пойдет…
А билетик ваш членин,
Данный КПСС,
Вам придумал не Ленин:
В нем сноровистый бес.
Марксов путеводитель
С бездуховным перстом…
Вы билетики рвите
И кладите, кладите
На кровавый престол!
На осмысленный подвиг
Вас Отчизна зовет!
Без насмешливой нотки —
Обещалы, вперед!
Уходите не слепо
От фальшивых идей:
Дать всем поровну неба
Для безгрешных людей.
Мы греховны, прости им
Свое дело, Господь…
Возроди же, Властитель,
Монархический код!
Вдруг – привычно заславлен —
Коммунистов ли слог, —
Модно став социальным,
Обнаружим совок.
Волки
Волки – брачные по жизни,
Для семьи еда нужна.
Что же мы их так боимся?
Наша ненависть смешна!
Волки – худшая потеря
Для природы и зверей…
Не будите в волке зверя,
Отпугните – без потерь!
Вскоре
Мы поедем мимо леса,
Поднебесных мимо звезд,
Изучая счастья вместе
Грезо-молниевый мост.
Не во сне ли, а во свете,
Изживая счастья стиль,
Унесемся мы к планете,
Где земная правит быль.
Не забудем, не остынем,
Утверждая там любовь,
Ибо станем молодыми
Мы на той планете вновь!
Марта-Иванна Жарова
Я родилась в Ленинграде 26 мая 1972 года. Первое стихотворение написала в восемь лет, но задолго до этого начала сочинять сказки. Посещала секцию прозы во Дворце пионеров им. Жданова у Нины Алексеевны Князевой и Михаила Борисовича Кононова. Ежегодно становилась победителем и лауреатом конкурса «Творчество юных», городских олимпиад по литературе. Стала также победителем поэтического конкурса «Имя» и вошла в Союз Творческой Молодежи Санкт-Петербурга. Участвовала в драматургическом конкурсе «Действующие лица» с пьесой «Прометей, или Божественная трагедия». В 2008 году самостоятельно выпустила два первых поэтических сборника: «Золотая печать» и «Лабиринт». В 2013 году в «Своем» издательстве (СПб) вышел мой третий поэтический сборник «Евангелие листопада», а также сборник сказок «Дух пустыни» и моя книга «Магия образа. Феномен Джордано Бруно». Мой роман «Изамбар, история прямодушного гения» выпущен издательством «Крылов» в 2008 году (под творческим именем Иванна Жарова). Моя книга «Магия Образа. Феномен Джордано Бруно» (историко-философское исследование) вышла в 2013 году (СПб, «Свое» издательство). В 2016 году издан поэтический сборник «Богиня и Ветер». Фактически готова к печати также и первая часть моей трилогии «Затонувшая Земля» в жанре фэнтези.
Осенью 2013 года мною изданы также два сборника поэтических переводов с испанского языка: «Любовь похожа на дорогу» (Песенная поэзия Виктора Хары в переводах Марты-Иванны Жаровой) и «Чилийская песенная поэзия в переводах Марты-Иванны Жаровой» (СПб, «Свое» издательство). На протяжении ряда лет провожу творческие встречи, посвященные музыкально-поэтическому наследию Виктора Хары и других выдающихся представителей движения «Новая Песня Латинской Америки», а также авторские творческие вечера.
С 2017 года являюсь членом РСП, в 2016, 2017, 2018 гг. мои поэтические тексты публиковались в ежегодных альманахах «Поэт года» (номинант национальной литературной премии «Поэт года»), в 2017 и 2018 гг. – «Стихи», в 2018 и 2019 гг. – в альманахе «Антология русской поэзии». В 2019 году подборка моих стихов опубликована в сборнике «Поэтический мотив» (Издательский дом «АРТ-Сияние»). Награждена медалями «Владимир Маяковский 125 лет» и Пушкинской медалью.
С 2019 года кандидат в члены ИСП.
Виктор Третьякевич. Дважды преданный, дважды убитый[7]
Липкая метка
Виктору Третьякевичу, будущему члену Ворошиловградского подпольного горкома комсомола, комиссару краснодонской подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия», было двенадцать лет, когда он написал этот маленький рассказ «Сон»:
«Мы ходили на экскурсию. Я так находился, что когда пришел домой, скорее поел и лег спать. Мне снился сон. Как будто я в лесу хожу один. Там темно, печально и страшно. Звери ушли на спячку, птицы улетели в теплые края. Букашки и те спрятались под корой. Только ветер поет, гнет деревья к земле. А желтые листья будто бы сыплются с них, кружатся у меня над головой и жужжат. Я рассердился и стал их ловить, но они все куда-то исчезли. Только один листок летал-летал и упал мне прямо на шею, прилип. Да такой холодный-холодный. Я хотел его отодрать и проснулся. А мама моя гладит холодной рукой по шее и говорит „Вставай, пора в школу собираться“». (1936 год)
Детский сон Виктора Третьякевича оказался пророческим. Тьма и буря, и сонм листьев, навязчиво жужжащих над головой, словно навозные мухи, и один из них, мертвенно холодный и такой липкий, что его не отодрать… Жуткая печать. Через шесть лет после этого сна Виктору было суждено пройти через тьму фашистских застенков, вынести адские муки, погибнуть, сохранив верность своим товарищам, и стать жертвой подлой клеветы. И еще шестнадцать лет после своей мученической смерти он нес на себе эту страшную липкую метку: «Предатель». Уже мертвый, он был убит еще раз. И даже после того, как ему вернули доброе имя, он остался заложником мифа. Мифа, который оказался дороже правды.
Тот, которого так любили
Парадоксально, что жертвой мифа, созданного для идейного воспитания советской молодежи, стал именно этот юноша, которого так искренне любили все, кто знал его близко.
«Мы любили Виктора, – вспоминала его одноклассница Августа Карповна Сафонова. – За его доброту, чуткость, принципиальность. Он казался намного старше нас. То, что мы не понимали, он мог нам разъяснить. Его ответы запомнились до сих пор. Виктор не любил общие слова. Часто говорил: „Почему я так думаю?“ и приводил доводы. Нас удивляло, когда он так успевал готовиться к урокам. Ведь Виктор был секретарем комсомольской организации школы, членом учкома, редактором общешкольной стенной газеты, руководителем струнного кружка школы. Комсомольские собрания, помню, готовил он очень тщательно, и они проходили интересно, по-деловому… О Викторе можно говорить много хорошего… Вот пробую вспомнить хоть одну отрицательную черту его характера и не могу. Был он очень хорошим человеком. Талантливым и добрым».
Увенчанная жертва
В 1941 году Виктор был в колхозе на уборке урожая. Учительница А. И. Киреева вспоминала, как старательно заботился Третьякевич о своих товарищах. Когда стало особенно жарко, опасаясь, что лица девушек обгорят на солнце, он помчался на пасеку и раздобыл для них ткани, которые использовали пчеловоды для защиты от укусов пчел. Потом оказалось, что одна из бригад не справляется с заданием, и другие ребята уже начали выказывать недовольство по этому поводу. Виктор, составлявший списки бригад, воспринял это обстоятельство как свой собственный просчет и бросился его исправлять. «Можно я вам помогу?» – обратился он к отстающим. И принялся работать изо всех сил с поразительной скоростью и ловкостью. Он умудрился связать невиданный, гигантских размеров сноп, вызвав всеобщее изумление, а отстающая бригада вышла вперед. Виктор не афишировал свое участие в этой победе, но девушки из бригады-победительницы о ней умалчивать не стали. Они сплели венок из пшеничных колосьев и торжественно надели Виктору на голову.
Так в древности венчали человека, предназначенного для жертвоприношения в праздник урожая. Но девушки вряд ли об этом знали. К волнистым светло-русым волосам и глубоким синим глазам юного комсомольского секретаря так шло украшение из хлебных колосьев! Этот пшеничный венок на голове Виктора так же символичен, как прилипший к шее лист в его сне. А девушки весело шутили и смеялись, украшая своего комсорга. Они тут же сочинили и спели подходящую к случаю песню. Может быть, Виктор подыграл им на своей мандолине, которая, конечно, была при нем, – ведь он был хороший музыкант и ему ничего не стоило подхватить на лету любую мелодию.
Из комсоргов в партизанские связные
Родился Виктор в селе Ясенки Горшеченского района Курской области 9 сентября 1924 года младшим ребенком в семье Иосифа Казимировича и Анны Иосифовны Третьякевичей, у которых было еще два сына, Михаил и Владимир, и дочь Мария. В 1932 году вслед за Михаилом, приехавшим сюда работать на шахту, семья перебралась на Сорокинские рудники на Донбассе (вскоре этот шахтерский городок получил название Краснодон). Здесь Виктор сразу пошел в школу. Лучший и любимый ученик учителей по разным предметам, он страстно увлекался музыкой, писал заметки, которые публиковались даже в городской краснодонской газете «Социалистическая Родина», с готовностью и очень успешно занимался с отстающими в учебе одноклассниками.
В 1939 году Виктор стал комсомольцем и уже через несколько месяцев возглавил комсомольскую организацию школы. Доверие, которое оказали ему ребята, Виктор воспринял как высокую честь, хотя многие одноклассники в своих воспоминаниях особо отмечали его исключительный слух и прекрасные музыкальные способности, как бы намекая на то, что ради общественной работы он пожертвовал своим даром. Еще ребенком он легко научился играть на мандолине и гитаре, а потом и на балалайке, которую подарил ему старший брат, и всегда с радостью откликался на просьбы родителей, ублажая их по вечерам любимыми мелодиями. Родственники дружно говорили о том, что музыка давалась ему без труда. Но это был не единственный из его талантов.
«Секретарство для Виктора было делом новым и вначале… отнимало у него много времени. Даже успеваемость у него снизилась, да и сам он похудел», – поведала Анна Борцова, его школьная подруга, которая сидела с ним за одной партой. Но, по ее свидетельству, Виктор быстро освоился и проявил выдающиеся организаторские качества: «Помню, он заметно отличался от многих ребят своею вежливостью, тактом, суждениями. У ребят он пользовался большим авторитетом… Особенно я любила наблюдать, как из всей массы выступлений, замечаний, Виктор выбирал и формулировал то, что удовлетворяло людей с самыми различными, казалось, настроениями… Он все больше забирал в руки работу отдельных товарищей, в результате чего поднялась дисциплина комсомольцев». Под руководством Виктора Третьякевича школьная комсомольская организация была признана одной из лучших в Краснодоне. Он не выносил формализма, зато с легкостью поднимал за собой ребят то сажать молодые деревца, то сколачивать скворечники для птиц, а созданный им школьный струнный оркестр, с успехом исполнявший русскую и украинскую народную музыку, прославился на весь город.
Анна Борцова рассказала еще один интересный факт: «В это время уже шла война между гитлеровской Германией и Западом. Близко к сердцу Виктор принимал то, что происходило на Западе. Поглощение Чехословакии, Австрии, походный марш гитлеровцев по земле Франции („продали Францию“, – как говорил Виктор) сильно действовали на него».
Виктор глубоко интересовался международной политикой, много читал, размышлял о происходящем в мире и делал собственные выводы, о чем говорит случай, также приведенный в воспоминаниях Анны: «Стояла суровая зима. Полотно железной дороги заносило снегом и тогда останавливалось движение поездов… Виктору Третьякевичу сообщили, что срочно требуется комсомольцы для очистки путей. Как он добился этого – я не знаю, но к 12 часам ночи 21 человек комсомольцев с лопатами на плечах явились на работу… Снег бьет в лицо, забирается в рукава, а голос Виктора слышен время от времени:
– Давай, давай, товарищи, поборемся с бурей! А там, может, и с Гитлером придется бороться!
За этот возглас, который был известен всему коллективу, Виктора вызывали в райком (ведь Германия имела с нами договор). Что там было – я не знаю. На мои вопросы Виктор отшучивался».
Так юный комсорг заранее готовил себя к борьбе с фашизмом и даже пытался говорить о ней с ребятами тогда, когда за такие разговоры можно было жестоко поплатиться. Его очень волновала проблема готовности страны, народа, комсомольской организации к неизбежной смертельной схватке с врагом. О смелости и принципиальности, о гражданском мужестве Виктора как комсомольского активиста ярко свидетельствует и его выступление на областной отчетно-выборной комсомольской конференции в сентябре 1940 года. Выступление шестнадцатилетнего члена райкома Третьякевича было резко критическим. Он говорил о том, что только за период с февраля 1939 по сентябрь 1940 года в районе сменилось четыре секретаря райкома комсомола и это явно не способствовало связи аппаратных работников с активом. Виктор конструктивно критиковал бюрократическую систему руководства и ратовал за демократизацию отношений в комсомольской организации. Его критика была признана справедливой.
Когда началась война, Виктор закончил только девять классов, но рвался на фронт и упрашивал старшего брата Михаила, работавшего в то время в Ворошиловградском горкоме партии, помочь ему в этом. Михаил не только не пошел на поводу у Виктора, но и сумел уговорить его эвакуироваться в Узбекистан, куда уже выезжали семьи партийных работников. Старший брат хотел отправить его к своей жене. Однако, доехав до Куйбышева, юноша услышал по радио о разгроме фашистов под Москвой и, вдохновленный этим известием, решил вернуться. К тому времени, когда он добрался до Ворошиловграда, где теперь жили его родители, прошла уже половина учебного года. Виктор умудрился не только хорошо закончить десятый класс, но и с прежней добросовестностью выполнять общественную работу: он снова был комсоргом, выпускал школьную газету. Ему шел восемнадцатый год.
Еще в октябре 1941 года фашисты захватили большую часть главного угольного бассейна. В ноябре они были уже в Ворошиловградской области. Эвакуировались промышленные предприятия. Михаил Иосифович Третьякевич, с сентября 1941 года второй секретарь Октябрьского райкома Компартии Украины города Ворошиловграда, был одним из тех, кто руководил эвакуацией людей и оборудования. Уезжали из города и партийные работники. Оставались лишь те из них, кто был готов работать в условиях оккупации. К последним принадлежал и Михаил Третьякевич. На Ворошиловградчине создавалась подпольная сеть, вся область разбивалась на несколько частей, в каждой из которых должен был действовать подпольный обком и боевой партизанский отряд. Командиром одного из отрядов стал первый секретарь Ворошиловградского горкома партии И. М. Яковенко, а комиссаром – М. И. Третьякевич. Но наступление на Ворошиловград осенью 41 года было остановлено. А когда летом 1942 над городом нависла новая угроза оккупации, большая часть членов партизанского отряда ушла на фронт. Пришлось в срочном порядке подбирать новый состав, заниматься продовольственным обеспечением и вооружением. Михаил Иосифович вспоминал: «Когда мы формировали партизанский отряд, пришел ко мне Виктор… Возьми меня в отряд. Я же немецкий два раза на курсах учил. Я водой обливаюсь холодной. Я все готов вытерпеть. Возьми в отряд. Не могу, понимаешь, не могу. Взял бы я Виктора, значит, по-родственному пришлось бы посылать на самые трудные задания. Володя был в армии, я уходил в партизанский отряд комиссаром. Через год и Виктор бы пошел на фронт… Но он опередил события и пошел к будущему командиру отряда, первому секретарю горкома партии И. М. Яковенко. Тот его взял в отряд». Виктор Третьякевич активно принимал участие в последних сборах и приготовлениях, которые начались 7 июля и длились всего неделю. 13 июля 1942 года партизаны уходят в лес. А семнадцатого Ворошиловград занимают фашисты.