Читать онлайн
Так умирают короли – I
Эра Эльто
© Эра Эльто, 2020
ISBN 978-5-0051-0937-8 (т. 1)
ISBN 978-5-0051-0938-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Список персонажей
– король Франции, чья смерть окутана тайной и до сих пор обсуждается историками. Король, который не побоялся бросить вызов церковному ордену. Филипп опережал свое время, и большинство его реформ было принято негативно. При нем страна переживала тяжелый экономический кризис, который решался частично займами, частично конфискациями. Противоречивая и яркая личность, о значении поступков которой спорят до сих пор. А таинственная смерть и последующая гибель рода Капетингов при оставленных Филиппом трех наследниках заставляют историков вновь и вновь возвращаться в четырнадцатый век в попытке установить истину. Филипп IV Красивый, Железный король
– тот, кто пришел на смену Филиппу IV. Доменик Незнакомец
Люди (художественные персонажи)
, – единственная любовница короля. Родила ему сына. Отличается кротким нравом, красотой и абсолютной преданностью королю. По приказу короля вышла замуж за нелюбимого мужа, но обрела титул, состояние и возможность жить безмятежно. Шарлотта де Маре баронесса де Ролье, графиня де Гресс
– отец Шарлотты. Возвращен королем Филиппом из опалы в 1307 году. Барон де Маре
французский дворянин, муж Шарлотты де Ролье, возвышен Филиппом и приближен к тайным поручениям. Занимался делом Тамплиеров. Робер Барон де Ролье, граф де Гресс –
Темные существа
фактический создатель и вдохновитель Тамплиеров, покровитель ордена и финансист. Ненавидит Филиппа за уничтожение ордена и казнь всех его членов. Юлиан (также Гильом де Шарон, шевалье, граф де Бательер) (высший вампир) —
тайное оружие Филиппа IV, его правая рука и верный помощник с тех пор, как молодой Филипп случайно спас ее и приютил. Сет (также – Онелия) (темная эльфийка) —
– один из древних Незнакомцев, известен своим талантом к темной медицине. Опасное, но справедливое существо, к которому прислушиваются. Ролан (Незнакомец)
представитель Ордена Темной Змеи, контролирующего все, что касается темного мира. В этой истории сыграл неосторожную роль того, кто дал Юлиану добро на все. Амирхан (высший вампир; старший каратель) –
Негласный правитель Шампани до смерти Филиппа IV, часто влиял на решение шампанских графов. Владел крупнейшим производством шампанского в регионе. Сменил несколько десятков светлых жизней сначала при дворе Карла Великого и его потомков, потом в Шампани. Адриан, граф д’Эперне (темный эльф).
таинственная женщина, чьи советы, случайные фразы, оставленные письма направляли персонажей этой истории. Лейла (предположительно, высший вампир) –
(светлая эльфийка) – «ведьма» из Журви. Вдова Фуссе
– дочь вдовы Фуссе, жертва Незнакомца Доменика. Жанетта
Исторические персонажи
– последний магистр Ордена Тамплиеров, сожженный на костре по приказу Филиппа IV. Жак де Моле
– советник Филиппа IV. Камергер, коадъютор, правитель королевства, распорядитель и смотритель Лувра. Казнен 30 апреля 1315 года по приказу сына Филиппа, Людовика Сварливого. Ангерран де Мариньи
– граф де Валуа с 1286 года. Брат короля Франции Филиппа IV Красивого. Всю жизнь мечтал о власти. Не мог потягаться с братом, но при правлении его сына Людовика X Сварливого стал одной из ключевых политических фигур Франции, но в этой истории особой роли не сыграл. Карл де Валуа
– камердинер короля Борвилль
один из немногих верных слуг короля. Гийом де Ногаре –
средний сын короля Филиппа IV, единственный, кто унаследовал его таланты, но, увы, не унаследовал его здоровье. Филипп V Длинный –
– старший сын короля Филиппа IV, за чрезвычайно короткий период правления умудрился уничтожить почти все, что строил отец, отца ненавидел и боялся, попал под влияние Карла Валуа. Был отравлен. Людовик X Сварливый
. Как всегда в таких историях, их брак начинался счастливо, а закончился смертью. Переживал ли король? Кто знает. Но Юлиан очень хотел, чтобы тот переживал. Королева Жанна (жена Филиппа IV)
Пролог
Король Филипп IV
Ночь с 28 на 29 ноября 1314Королевская опочивальня, ФонтенблоФранцузское королевство
Филипп IV Красивый, молчаливый и железный король, смотрел в потолок. Он не мог шевелиться, не мог уснуть, и поэтому думал. Сегодня в воспоминания вернулся образ сгоревшего под крики толпы Жака де Моле и его странное проклятие, так неожиданно коснувшееся самого короля. Еще молодой, полный сил и планов весной, сейчас он лежал в своей спальне в Фонтенбло, чувствуя приближение смерти. Ему уже не хотелось высмеивать слова умирающего магистра, а уверенность в том, что они – лишь болезненный бред, вызванный пыткой пламенем, таяла. Он охотился с тех времен, когда еще не мог говорить. И держался в седле лучше всех в королевстве. Но умудрился свалиться с лошади!.. 1
Что-то его отвлекло. Что-то темное, непонятное. Король не мог вспомнить, что именно. И вот двадцать пять дней он лежит в своей постели в покоях, где когда-то родился, и ждет смерти. С мыслью о том, что он еще столько всего мог сделать. Он еще полон сил. Ему нет и пятидесяти. Он двадцать девять лет правит этой страной и сумел перевернуть закостенелые устои общества. Франция стала сильнее. Ее территории – обширнее. Казна разрослась несмотря на ошибки и рискованные решения, на фальшивые монеты, появление которых он допустил. Он почти смог исправить свои ошибки.
У него трое взрослых сыновей. И вряд ли династия будет уничтожена с его гибелью – слова магистра не найдут подтверждения. И все же что-то беспокоило короля. Загадочная цепь случайностей, которая привела его сюда.
Филипп с трудом закрыл глаза. Он плохо спал в последнее время. Тело отказывалось подчиняться. А голова присылала ненужные видения. Лица детей. Умершей жены. Любимой, но далекой женщины, чье имя сохранил в тайне от всех. Как она там? Он не видел ее целый месяц. И понимал – никто не разрешит графине войти в королевскую опочивальню, когда король умирает. Жаль, что нельзя призвать ее к себе. Это стало бы позором. Не для него. А для страны, для графини, для ее детей.
Мысль перескочила, пронзив лоб и затылок острой болью.
Тамплиеры. Орден уничтожен. Ему удалось добиться ареста большинства рыцарей. И каждого из них ждал костер. Святая Инквизиция беспощадно истребляла еретиков. И предателей не обошло безжалостное пламя. Филипп получил огромные контрибуции. Он поправил экономику. Он избавился от слишком влиятельного ордена. И, разумеется, он тронул чье-то гнездо. Пока непонятно, чье. Чудовищная гидра лишилась голов. Но всех ли? Где гарантия, что после смерти Жака де Моле не объявится кто-то еще, под чьей властью тамплиеры возродятся в новом, еще более уродливом обличье?
Голову короля снова пронзила сокрушительная боль. Он не мог позволить себе застонать, лишь сжал зубы. Скоро все кончится. Он не скажет этого вслух – не покажет ничем, ни взглядом, ни словом, но он искренне ждет конца. Боль измучила. Невозможность что-то делать обессилила. Филипп понимал, что дни его сочтены, и надеялся, что счет им краток. Он не смел молиться и не видел в этом смысла. Поэтому рассматривал потолок.
– Так умирают короли, – произнес над его ухом смутно знакомый голос.
Взгляд Филиппа остановился на темной фигуре. Фигура вышла из тени и встала в изножье кровати. Мужчина в плаще, под которым не видно оружия. Он не был приближенным короля. Филипп хотел задать вопрос, но не посчитал нужным открывать рот – всем своим телом, измученным и почти уже мертвым, он ощущал угрозу, исходившую от застывшей у его ног мрачной тени. Угрозу, смутную и непонятную, но слишком похожую на то, что спровоцировало падение с любимой лошади.
– Короли умирают в одиночестве. Наедине со своей болью и своими ошибками. Ты расплачиваешься за ошибки, король. И ты не сможешь ничего изменить. Ни своей властью, ни своим богатством – ты бессилен пред ликом высших сил. Сил, которые тебе недоступны.
Филипп молчал.
– Не зря тебя называют Молчаливым, мой король, – продолжил мужчина, не дождавшись реакции. – Не зря тебя называют Железным. Ты и сейчас сохраняешь бесстрастность. А ведь я чувствую, что ты из последних сил держишься, чтобы не завопить от боли, как последний крестьянин.
Филипп молчал.
Фигура приблизилась. Король убедился в том, что где-то видел этого человека. Хотя в предрассветный час он был готов поверить в то, что это не человек. Слишком красноречив был отблеск пламени камина в его глазах.
– Я долго ждал. Ждал, пока силы оставят тебя. Пока ты не сможешь позвать стражу, чтобы нам помешали. Я долго ждал, чтобы поговорить с тобой. Так странно, король, ты всего лишь человек. И какой огромной разрушительной силой ты обладаешь. За семь лет ты смог уничтожить то, что могло поглотить тебя. Величайший в истории орден. Твои руки по локоть в крови. Ты весь в крови. Но не всем твоим планам суждено осуществиться.
Король молчал.
Неожиданный собеседник вызвал слабый интерес. Все силы тратились на то, чтобы складывать слова, произносимые гостем, в предложения, и осознавать смысл, который они в себе несли. Филиппу казалось, что с ним говорили из другого крыла замка. Он плохо слышал. Зрение тоже начало отказывать. Рассудок затуманился. Все вокруг поплыло. Тьма.
Он пришел в себя, почувствовав на губах привкус чего-то соленого и теплого.
– Так просто ты не умрешь. Я хочу договорить. А потом… а потом посмотрим. Меня зовут Гильом де Шарон.
Помощник магистра. Сейчас ему, должно быть, чуть за тридцать. Молокосос! Вступил в орден десять лет назад. И с тех пор славился как один из самых верных де Моле людей. И как его оставили в живых? Король помнил, что отдавал особый приказ о взятии и сожжении де Шарона. Независимо от того, каким способом придется вырывать признание. И ему донесли о том, что приказ выполнен. Заговор? Или страх перед гневом августейшей особы? Де Шарон исчез вместе с орденом – Филиппу не докладывали о его деятельности.
Взгляд странных темных глаз короля остановился на лице гостя. И любой сбежал бы, но этот даже не дрогнул. Гильом сделал еще шаг. Теперь факелы освещали его лицо. Хищное лицо. Крючковатый нос, тонкие губы и очень холодный темный взгляд. Если бы Филипп еще верил в Бога, он бы решил, что перед ним стоит ангел смерти. Или сам сатана.
И, возможно, от истины оказался бы недалек.
Король облизнул губы. Ощущение чего-то лишнего раздражало. А поднять руку он не мог.
– Ты думаешь, обладаешь властью над этим миром? Ты – король, Филипп. Ты король, который будет славен в глазах потомков. Но никто и никогда не узнает, что с тобой сталось. Я могу убить тебя. Но тем самым лишь избавлю от страданий, – Гильом наклонился. – Поэтому я тебя не убью. Жак де Моле горел заживо. Ты позаботился о том, чтобы он был в сознании и чувствовал все. Я хочу, чтобы ты пережил его боль.
– Разве вы властны над жизнью и смертью, Гильом де Шарон, чтобы угрожать своему королю, стоя у его смертного одра?
Филипп вложил в эту фразу все оставшиеся силы и смежил веки, чтобы скрыть свою боль. Она пронзала все конечности. Она искажала восприятие. Она затуманила зрение и приглушила слух. Но она не помешает закончить этот разговор достойно. Угрозы де Шарона пусты. Ни один человек не в силах сделать то, о чем он говорит.
– «Своему королю»? Тебе недолго осталось быть моим королем. А насчет твоего вопроса… Ты удивишься, Филипп. Ведь ты ничего не знаешь об этом мире. И о другом. Более могущественном, чем этот. Ты уничтожил мой орден из-за денег. Ты наводнил страну фальшивыми монетами. Ты алчный старик, который взял слишком много на себя. Ты надеешься, что умрешь, и все закончится? Поверь мне – все только начинается.
– Я не верю в загробную жизнь, сударь. Вы зря тратите время, пугая меня.
– А кто говорит о жизни загробной? Я пришел, чтобы в последний раз посмотреть на короля Филиппа IV Красивого, Железного короля Франции, короля Наварры из династии Капетингов. Потому что, как бы ни закончилась эта ночь, завтра его не будет. Потому что, как бы ни закончилась эта ночь, завтра его ждет новая жизнь. Ты будешь молить о смерти, Филипп. А она не придет. Она никогда к тебе не придет. Моле не встретит тебя в Аду. Но ты станешь свидетелем того, как твоя династия умирает. Как умирают твои дети. Как Франция разваливается на части без сильного властителя. Я многое вижу. И – может быть – я что-то тебе расскажу. А пока… Король умер? Страна должна почтить его память.
Глава первая. Уж лучше бы смерть
Король Филипп IV
Собор Сен-Дени, Франция, ПарижДекабрь 1314 года
Наверное, камердинер снова забыл открыть окно в королевской опочивальне. Ничем другим Филипп не мог объяснить невыносимую головную боль, завладевшую им, стоило прийти в себя. Сознание мутилось подобно старому пруду, у которого король некогда выстроил охотничий домик. Пруд был маленьким, его воды легко теряли прозрачность, щедро удобренные опадавшей листвой. И вот сейчас его мысли запорошили необъяснимые вспышки в висках, в груди. Кажется, во всем теле.
Боже.
Филипп попытался открыть глаза. Попытка провалилась, не устояв на шатком плато – он был обессилен. Слабыми вспышками перед глазами снова пронеслись воспоминания: падение с лошади, длительная болезнь, разговор на смертном одре. Мгновение за мгновением он восстанавливал память, чувствуя, как вместе с собранными фрагментами самого важного из существующих витража он терял ощущение реальности происходящего. Кто-то играл с ним, как мудрец со змеей, как ребенок с собакой. Король отчетливо помнил величественные своды Сен-Дени. Его положили меж отцом и матерью.
С ним простились.
Его похоронили.
Эта мысль заставила подскочить. Филипп открыл глаза и огляделся.
Он находился в небольшом помещении, напоминавшем скорее келью, чем гроб. Может, это был сон, вызванный лихорадкой, и сейчас все хорошо? Он упал на жалкое подобие подстилки. Сил не было. Было больно даже дышать.
Филипп с трудом поднял руку и прикоснулся к лицу. Он давно не брился – борода отросла. А волосы нет. Сколько прошло времени? Неделя? Правой рукой король ощупал пространство вокруг себя. Он лежал на каменном полу, на грубо сплетенном холсте, который при всем желании невозможно было перепутать с королевской периной. На нем самом – обрывки некогда идеально сшитой рубашки, узкие порванные штаны. Одежда, судя по всему, тоже не менялась несколько дней. Филипп не чувствовал запахов. Он вообще ничего, кроме боли и слабо стучавшегося в сознание холода, почувствовать не мог.
Де Шарон исполнил угрозу? Оставил его умирать заживо в келье монастыря? Вот обрадуются монахи такому гостю. Или это все – лихорадка? Но нет. Филипп коснулся лба. Ледяной. Сухой. В голове предательски прояснилось. Боль подобно горнилу выплавила мысль – это не сон, не лихорадка и не мираж.
Он вернулся к понедельнику, 4-го декабря, когда Франция простилась со своим королем. Когда так удачно проснувшийся слух о проклятии Магистра тамплиеров обрел новую жизнь. Когда наследник, его сын, лишь на миг, но задумался о черной череде случайностей. Глупец. Король не должен позволять себе сомневаться, он не имеет права на страх. Дрогнул король – рухнуло государство. И не закрепить былых побед. Не отвоевать Фландрию. Не обогатить казну.
Филипп, не открывая глаз, попытался сесть. Он с трудом смог приподняться и прислониться спиной к холодному камню стены. Голова закружилась, к горлу подкатил вязкий комок. Странно, но он совершенно не хотел есть. Весь его мир замкнулся на застоявшемся, затхлом воздухе, мгле и тиши древнего собора. А когда-то он искренне восхищался красотой сооружения. И радовался принятому его предком решению перенести сюда все королевские усыпальницы. Он легко воспринимал тот факт, что и сам рано или поздно окажется здесь, среди родственников, среди прошлого, в ожидании чужого будущего. Но не мог предположить, что при этом сохранит способность мыслить. И сохранит жизнь. Хотя жизнь ли это? Он пошел против церкви. Может, это наказание?
Филипп усмехнулся. Эта усмешка, столь неуместная сейчас, разогнала боль. Он смог открыть глаза. Слабый луч света проникал в темницу. И теперь стало ясно, что он действительно в келье. Что чутье не подвело, и это действительно Сен-Дени – Филипп узнавал подобие барельефов на стенах.
И как объяснить тот факт, что…
– А ты силен.
Знакомый голос стер усмешку с лица короля. Он повернул голову в бессмысленной попытке увидеть говорившего. Келья оставалась такой же темной и пустой. Только в углу напротив, казалось, сама тьма сгущалась, не принимая ничьих очертаний, но становясь непроглядной, как сама смерть.
– Пара дней на то, чтобы очнуться. Несколько минут на то, чтобы все вспомнить. Право, королевская воля действительно сильнее любой другой.
Филипп молчал.
– Тебе не обязательно держать лицо. В памяти людей ты навсегда останешься Филиппом IV Красивым. Но не волнуйся, скоро я дам тебе другое имя.
Филипп молчал.
Он смежил веки – тьма в углу постепенно краснела, а королю не хотелось превращаться в ребенка и начинать верить в чудищ. Голос – игра воображения. Или человек за стеной. Каких чудес только ни бывает в древних соборах. Может, и келья на самом деле не просто келья.
– О, нет, Филипп. Я настолько же реален, насколько и нет. Посмотри на меня.
Король повиновался. Что-то в этом изменившемся голосе заставило его открыть глаза и снова посмотреть в угол, который больше не пустовал.
– Де Шарон.
– Какой величавый тон. Я думал, ты потеряешь способность говорить так четко и спокойно. Я почти расстроен. Ты, верно, голоден?
– Оставь меня, – ответил Филипп, в это мгновение почувствовав зверский голод.
– О нет. Несчастный магистр тоже молил о быстрой смерти. А что ты сделал? Я обещал тебе, Филипп. Не только королевская воля должна быть твердой. Но и обещание дворянина. Особенно обещание темного существа.
– Чье?
– Вопросы потом.
Полностью воплотившись из тьмы, де Шарон встал на ноги. Он был облачен в черную мантию, не похожую ни на одну из тех, что Филиппу приходилось видеть. И само лицо не походило ни на одно из знакомых, хотя и сохранило черты Гильома де Шарона. Это лицо было прекрасно и ужасно, как грех. Совершенные, высеченные будто в мраморе черты, прямой, жесткий и колючий взгляд черно-красных глаз. Кто-то добавил красок. Кто-то добавил изящества. Это был де Шарон, но другой, преобразившийся.
– Ты поешь, – продолжил гость. – А потом, так уж и быть, я покажу тебе место последнего приюта короля Филиппа. И ты простишься с ним. Впереди тебя ждут века сожалений и мук.
Филипп молчал.
***
Его действительно положили меж матерью Изабеллой и отцом Филиппом. Его действительно похоронили в огромном каменном гробу, обитом свинцом изнутри. Вместе с ним – стержень с позолоченными листьями и разукрашенными птицами. Корона. Золотой перстень. Пока еще нет надгробия. Возможно, кто-то из потомков прикажет высечь его, увековечив образ короля в истории. Де Шарон стоял рядом, небрежно облокотившись о последнее пристанище короля. Филипп молчал, восхищенный и испуганный открывшимся видом. Он не мог понять. Не мог понять этого раздвоения – он видел себя, лежащего в каменном мешке, выложенном изнутри свинцом. Гильом открыл гробницу легко, продемонстрировав силу, о природе которой король думать был не в состоянии. То, что испытал Филипп, увидев самого себя в саване, с погребальными украшениями, нельзя описать словами. Он стоял, прикасаясь кончиками пальцев к белому камню, смотрел в мертвое, холодное лицо и не верил. Де Шарон закрыл гробницу с помощью железных прутьев – неясно, зачем их использовали при захоронении. Раньше такого не было.
– Кто знает, сир, может, кого-то пугает ваше возможное возращение, – прокомментировал мучитель свои действия, одновременно отвечая на мысли Филиппа. – Обычного камня и свинца недостаточно. Закрыть гробницу металлом… Как древнее чудовище, как древнее проклятие. Или это жест особого уважения?
– Не знаю. – Филипп положил руку на камень. – Я не понимаю.
– О, – каркнул де Шарон. – Ты обязательно поймешь. И намного быстрее, чем думаешь. Обещаю.
***
Филипп замер, смотря в узкое окошко, расположенное под потолком его пристанища. Его мучал зверский голод, он почти забыл о том, кем когда-то был, потерял счет дням, хотя точно знал – со дня его «смерти» не прошло и трех недель. Иногда де Шарон приносил ему еду. Король не ощущал ее вкуса. Он ел, потому что внутреннее желание жить оставалось сильнее объективного стремления к настоящей смерти. Он по-прежнему не понимал, как Гильому удалось воплотить в жизнь свою сумасшедшую задумку. Он не понимал, что есть такое этот приспешник проклятого де Моле, но каждый раз в присутствии мучителя ловил сбивающие с ног потоки силы. Видимо, раньше ее скрывали. А теперь… маски сорваны.
Филипп с удивлением ощущал, что силы полностью вернулись к нему. Боли остались – и он был убежден, что в их присутствии виновен де Шарон. Король примирился с болями. Примирился и с теснотой. Если он и покидал очередное место заточения, то только для того, чтобы попасть в новое. Или посмотреть на то, на что, по мнению мучителя, ему действительно стоит посмотреть. Посмотреть на заточенных невесток, без достоинства несущих наказание за дело Нельской башни. Посмотреть на Людовика, сына, короля, пока что не коронованного, но уже свыкшегося с мыслью о новом положении. На Людовика, который, даже став королем, не смог разорвать брака с Маргаритой, пусть и осужденной и заточенной, и вынужден ждать. Посмотреть на Париж, изменившийся в годы правления Филиппа. Посмотреть на то, что трещит по швам. 2 3
– Я накажу тебя памятью, – как-то задумчиво говорил Шарон, стоя на самой вершине башни-донжона в Венсене. Филипп не хотел вспоминать о том, как они там оказались, но совершенно не страшился высоты. Он перестал бояться смерти. И почти ждал, когда за ним придут, чтобы показать что-то еще, способное разбить ему сердце. Если бы оно было.
– Я накажу тебя памятью, – повторил тогда тамплиер, глядя ему в глаза своим темным, нечеловеческим взглядом. – Гляди. Эту башню выстроили по твоему приказу. Она простоит в веках. Останется мрачным напоминанием.
– Здесь умерла моя жена.
Глаза де Шарона сверкнули.
– О да. Именно здесь.
Луна выглянула из-за туч. Король не чувствовал холода в своей темнице. И сейчас, вспоминая эти минуты, проведенные в Венсене, почти скучал по промозглости ночного декабрьского воздуха. Де Шарон не зря привел его в Венсен. В то место, где была убита Жанна. Его Жанна, в первые годы брака, любимая и нежная, по-своему дорогая ему женщина.
Филипп закрыл глаза в бессильной попытке спрятаться от мира. Жанна умерла в одну ночь. Ему сказали, родами. Король не верил. И в разбирательства, связанные с заговором против его жены, не вмешивался более, чем того требовали законы чести. Он привык прятать эмоции, держать лицо на людях, и смог создать иллюзию слепой влюбленности. При дворе догадывались, что в королевской семье не все гладко, но не находили подтверждения ни в словах, ни в жестах монарха. Он не хотел более о ней вспоминать. Не хотел думать о том, что невестки, устроившие бордель в Нельской башне, всего лишь пошли по стопам королевы. На что только ни способна брошенная женщина!
Король сжал виски тонкими пальцами. Сердце пронзила боль. Не боль обиды, не боль обманутой любви, но боль, которую чувствуют вместе с яростью, безотчетной и жестокой. Он мог бы убить ее сам. Мог бы приказать ее отравить. Но кто-то опередил. Жанна сгорела одним днем, болезнь забрала ее. Филипп проститься не пришел. Но, верный долгу, проводил ее в последний путь, пройдя вместе с процессией, даже встав на колени. Хлеба и зрелищ, говорите? Лучшее зрелище – не кровь. Лучшее зрелище – подлинное страдание августейшей особы. Даже если на самом деле оно лишь умело вылепленная маска.
Филипп горько усмехнулся. Де Шарон думал, что, приведя его в Венсен, вызовет новый поток страшных воспоминаний. Но нет. Он лишь озлобил своего узника, придал ему сил.
Разозлился и бросил обратно в темницу. Его не было второй день. Может, так и все закончится? Взбешенный неудачей, де Шарон оставит бессмысленную затею уничтожить Филиппа воспоминаниями, и тот сможет спокойно умереть?
Король встал и прикоснулся пальцами к влажному камню стены. Голова не кружилась, ему хотелось движения. Он ощущал какое-то животное стремление к движению!
Тень на мгновение закрыла луну, затопив помещение непроглядной мглой. Дверь распахнулась. Де Шарон стоял на пороге, кутаясь в просторный плащ.
– Обычно, – вместо приветствия начал он, – в моем присутствии люди сходят с ума. Их страшит сама мысль о том, что нам снова придется встретиться. Но ты не испугался. Не испугался тогда, когда умирал. Я вылечил тебя. Ты не боишься и новой жизни. Ты испытал лишь легкое удивление, увидев самого себя в гробу.
Филипп вздрогнул, но промолчал.
– Ты и сейчас невозмутим. Опомнись. Ты всего лишь человек! И даже уже не король. Или король без королевства!
– Что ты хочешь?
– Мести! Ты уничтожил мое детище. Ты уничтожил тамплиеров.
– Раз ты настолько всемогущ, что законы природы и человечества тебе не писаны, почему не остановил меня? – Филипп прислонился к стене спиной и сложил руки на груди. Он сам не отдавал себе отчет, насколько независимо и гордо смотрится в эти минуты. В рваной одежде, немытый, волосы взлохмачены, щетина постепенно превращается в бороду. Но королевская осанка и королевский взгляд. О, если бы он мог знать, что его глаза – неподвижные темные глаза обыкновенного человека – заставляют молчать даже такое существо, как де Шарон. Де Шарон, в действительности названный совсем другим именем, жившим многие эпохи, создававшем орден, под разными лицами знакомый с каждым из магистров. Филипп ничего не знал о сущности де Шарона, но чувствовал ее каждым членом своего помолодевшего тела.
– Мог ли я, бессмертное существо, о котором ты даже не слышал, предположить, что человек способен стереть в порошок многовековую историю?! – вскричал де Шарон.
– … Бессмертное существо, – Филипп покачал головой. – Чудеса только начинаются. Ты говоришь о мести, но, кажется, продлил мне жизнь. Хотя до этого зачем-то попытался ее забрать.
– Мне не нужна твоя жизнь, человек. Мне нужны твои чувства. Я знаю, что они есть даже у Железного короля.
Филипп изогнул бровь, но промолчал. У Железного короля они были. А осталось ли что-то в нем самом?
– Ты любишь свою страну. Ты столько сделал для нее. Я хочу посмотреть, что с тобой станет, когда все рухнет. Когда твои мечты об абсолютной монархии разлетятся в труху. Когда твои потомки и потомки потомков растеряют остатки созданного тобой величия. Когда Франция потеряет земли, когда под угрозой будет сама ее целостность…
– Ты бредишь.
– … даже если на это понадобятся века, – закончил фразу Гильом и взглянул королю в глаза.
Филипп замер. Кажется, даже забыл, что нужно дышать.
Де Шарон приблизился. Он выпрямился, оказавшись одного роста с королем. Расправил плечи. Сложил руки на груди и улыбнулся.
– Обычно это считается подарком. Шутка ли, в вашем распоряжении сорок, ну пятьдесят лет. А тут – века. Что ты сделал бы с бессмертием, Филипп?
Тот поморщился. По имени его называла только та, воспоминания о которой он не хотел марать действительностью, и поэтому их не призывал.
– Я не верю в бессмертие, де Шарон.
– А это неважно. Разве для месяца есть разница, верят в него или нет, видят его или нет. – Де Шарон остановился на расстоянии вытянутой руки. Королю показалось, что от него веет холодом. – Открыть свое имя… Подарить тебе бессмертие. И заставить наблюдать. Тогда мы будем почти на равных. А это уже благородно…
– Я все еще здесь.
– Да… Да… Значит, Фонтенбло?
Филипп не ответил.
– Человечество настолько самоуверенно потерялось в религиях и деньгах, что перестало наблюдать. Смотри на меня, человеческий король. Ты знаешь шевалье де Шарона, верного слугу и друга магистра де Моле. Но ты не знаком с Юлианом, который отбирал каждого из магистров ордена Тамплиеров и вел их. Легенды и сказки о вампирах канули в лету – многие из нас научились жить под солнцем, прекрасно мирятся с серебром, чесноком и прочими странными атрибутами, которые придумали люди. Мы используем ваш страх, чтобы оставаться в тени. Мы часть – вашего мира, но полностью принадлежим своему. И по большому счету нам плевать на ваши жалкие попытки все перевернуть. За каждым сильным правителем стоит темное существо. Откуда, ты думаешь, у Ангеррана де Мариньи такой талант финансиста? Он полукровка – темный эльф. Хотя по внешности и не скажешь. А твоя помощница Сет? Милая Онелия – она темная эльфийка. И ее род восходит корнями к потомкам властителей, пред ликом которых Капетинги не смеют называться королевским родом. Но! Не горячись, я вижу по глазам твое желание защитить династию. Король без королевства и без жизни, ты до сих пор печешься о глупейших вопросах якобы чести якобы светлых имен. Ты перешел черту. Убить тебя было бы просто. Хотя, признаюсь, – Юлиан наклонил голову, позволив прядям иссиня-черных длинных волос упасть на лицо. Сверкнул белозубой улыбкой. – Такая мысль у меня была. Была до тех пор, пока я не пришел к тебе. Ты же помнишь ночь своей смерти? 4
Филипп молчал.
– В тебе не было страха. Убивать неинтересно, если человек не боится. Хотя, признаюсь, я бы попробовал королевской крови снова.
– Снова?
Красно-черные глаза сверкнули.
– Ты же не веришь в то, что королеву отравили или в то, что она умерла родами? Право, не злись. Я заметил, что тебе плевать на ее смерть. Вопреки тому, что ты показывал толпе.
На этот раз король улыбнулся. Он улыбнулся той ужасной, пронзительной улыбкой, которая озаряет лицо, делая его мрачным и злым. Вкупе с неподвижными темными глазами эта улыбка придавала ему совершенно демонический облик.
– Ты не властен над своей судьбой, Филипп. Эта ночь перечеркнет всю твою слишком деятельную натуру. Королевское существование останется позади. У тебя не будет шанса сбежать, показать кому-то, что ты жив, исправить то, что натворит твой сынок. А он натворит. Знаешь, каким был его первый приказ? Новый брак! Помнишь принцессу Анжу-Венгерскую? – Юлиан жестко рассмеялся, заметив, что Филипп чуть заметно побледнел. – Твой любезный братец Валуа удачно подсадил Людовику мысль о благочестивой принцессе. А после распутницы Маргариты, столь жестоко обреченной тобой на заточение в Шато-Гайяре, любая покажется примером благочестия. Валуа укрепляет свое положение. Думаю, звезде Мариньи недолго осталось. 5 6
Юлиан перевел дыхание, утомленный монологом.
Король молчал, пытаясь уложить в картине мира происходящее. Несколько дней. Всего лишь несколько дней понадобилось на то, чтобы Людовик сломал самую основу правления. Мелочный сварливый сын никогда не доверял Мариньи. Он сторонился человека, поднявшегося из самой грязи. Шутка ли! Бывший конюший управляет королевством. Но Филипп никогда не позволял условностям решать за него. Ангерран де Мариньи гениально справлялся со своими обязанностями. Он верен не столько королю, сколько Франции, с которой уже не может себя разделить. А Валуа… Его Высочество нашло способ воздействовать на молодого короля. Да. У Мариньи нет шансов. Он или наделает ошибок – и попадет в опалу. Или Валуа с привычной методичностью старого интригана уничтожит его, отбирая власть по крупицам. Сейчас он еще на коне, хотя Людовик и назначил комиссию, которой предстояло перепроверить все траты и все подписанные мессиром де Мариньи договоры. Смешные, они пытаются обвинить в измене наипреданнейшего государству подданного. Мариньи обязательно выпутается. Но сколько он сможет продержаться без Филиппа? Король прикрыл глаза, представляя себе первый совет. Людовик составил его из новых членов, беспардонно выбросив тех, кто служил Железному Королю. Людовик во всем слушал своего дядюшку и, скорее всего, помешался на благочестивой принцессе. Говорят, Клеменция хороша собой. Говорят, она даже прелестна. Ах, если бы была возможность вернуться! Сбежать от мучителя, объявить, что он жив и здоров… И спасти то, во что он вкладывался всю жизнь.
– Тебе никто не поверит, – прервал поток мыслей Юлиан, внимательно следивший за мельчайшими движениями мысли на лике короля. И изменившимся, повелительным тоном добавил: – Посмотри на меня.
Филипп поднял глаза и замер. Юлиан говорил голосом де Шарона, но имел теперь совершенно другую внешность. Стал выше, черты лица изменились, преобразились, в них появилась странная смесь почти королевского величия и животной жестокости.
– Внешность – иллюзия. Вскоре ты поймешь, что все здесь, – Юлиан приложил указательный палец к виску. – И здесь. – Положил ладонь на сердце. – Филипп IV Красивый, Железный Король, Фальшивомонетчик, навсегда останется в прошлом. Ты больше не поговоришь со своими детьми как отец. У тебя не будет возможности прижать к груди и повидаться с тем, чье существование ты так тщательно скрываешь. ее
Король снова побледнел. На этот раз сильнее. Гильом сбросил плащ на пол.
– Моей власти достаточно, чтобы в эти покои никто не вошел. Ты слышишь гул дворца? Ты помнишь, еще месяц назад ты был здесь, и тебя называли королем. Здесь закончилась твоя прошлая жизнь. Здесь же начнется новая.
– Хватит слов. Я понял. – Короткий, присущий Железному королю жест. – Делай, что собирался.
Юлиан расхохотался.
– Тебе не удастся испортить мне вечер. Жанну нельзя было назвать сладкой – ее образ жизни испортил удовольствие.
– Уж не съесть ли ты меня собрался? Как-то не вяжется с перечисленными угрозами, – через силу усмехнулся Филипп.
Юлиан посерьезнел. Его взгляд изменился. Лицо превратилось в маску. Мгновение – и король провалился в липкую мглу, скованный чужой волей.
Даже знаменитая сила воли Железного короля проиграла схватку бессмертному существу.
Местоположение неизвестно
***30 декабря 1314Замок Фонтенбло
Глава вторая. Проклятый памятью
Доменик
Монфокон, ПарижНочь с 30 апреля на 1 мая 1315 года
Ему приходилось держаться в тени, надвинув на глаза капюшон, прячась от света и случайных зевак, которые еще могли в это время слоняться вокруг Соколиной Горы. Ему приходилось сторониться людей, как какому-нибудь прокаженному. Чума на их головы! Эти четыре месяца растянулись на целую жизнь. И он не мог понять, как жить в новом теле, с новыми ощущениями, но старой памятью. Оставив неразрешимые вопросы в стороне, тот, кого человечество запомнит под именем короля Филиппа IV, пришел проститься со старым слугой. И, наверное, другом. С тем, кто сидел на советах по правую руку. С тем, кто заключал перемирия, договаривался о наилучших для Франции условиях из возможных. Тем, чья карьера взлетела с благословения Железного Короля. И завершилась на Монфоконе по велению короля Сварливого и его прихлебателей.
Он поправил ткань и поднял глаза. Монфокон. Его Монфокон, спроектированный верным, талантливым Ангерраном де Мариньи, его советником, финансистом, инженером, слугой, правителем Франции. Де Мариньи казнили вчера. Филипп наблюдал. Не без гордости – Ангерран до последнего держал лицо. Король никак не мог показать старому слуге, что он рядом и принимает эту жертву. Люди жестоки. Они с удовольствием используют слабости друг друга. Налетели на Ангеррана, оставшегося без поддержки всемогущего патрона. И кто мог подумать, что Людовик, сын, наследник, а ныне король Людовик X, которого за дрянной характер отец прозвал Сварливым, с таким остервенением станет избавляться от всех верных Филиппу людей? Он должен был знать! Он умер пять месяцев назад. Не прошло и полугода! Но это полугодие перечеркнуло все, за что Филипп и Ангерран боролись, на что работали, не жалея себя. Оба ставили интересы государства выше любых частных. Оба стремились к высокой, большой цели. И оба вынуждены были отступить пред ликом смерти.
О, он должен был понять. Возможно, принять жесткое решение, но обеспечить Франции светлое будущее в лице достойного монарха. Можно ли было спасти государство? Да. Если бы однажды на охоте Филипп не упал с лошади. Если бы некто по имени Юлиан не положил своей целью уничтожить короля и, судя по всему, страну. Иногда судьба принимает облик рока, перед которым не властны даже короли. Де Мариньи начал ошибаться, действовать наперекор воле нового короля. Против него использовали даже брата-кардинала!
Как это грустно.
Странник горько усмехнулся. Он не мог теперь называть себя Филиппом. Юлиан сдержал обещание. Он лишил его имени. Титула. Положения. Жизни. Он оставил только память. Жестокую и абсолютную память, с которой сдернул мутную вуаль, чтобы она могла обрушиться на несчастное создание. И сокрушить его. Филипп теперь помнил все. С самого раннего детства. Каждую ошибку. Каждое сожаление. Каждый поступок, наложивший отпечаток на день или на всю жизнь. Он вынужден был переживать заново все то, что когда-то смущало его чувства. Прошлое приходило к нему во сне. Оно наваливалось, душа. Он просыпался в холодном поту, погружаясь в самые мрачные уголки. А потом сходил с ума от осознания, что это всего лишь сон – и Железного короля больше нет.
И вот он вынужден наблюдать за тем, как постепенно вступает в силу проклятие, в которое так легко поверили простодушные. Мощный еще не старик Мариньи качается на ветру на перекладине собственного детища.
Мысли унеслись в холодную декабрьскую ночь в то время, пока взгляд следил за тем, как ветер играет волосами покойника.
«Я знаю, ты не в восторге от монашеских орденов, – сказал Юлиан в ночь обращения, мерзко и величественно улыбаясь. – Именно поэтому я назову тебя Домиником».
Доминиканцы. Тогда еще Филипп с усмешкой ответил, что никто не запретит ему исказить имя и окрестить себя Домеником. Но эта мимолетная шутка утонула в чужой воле.
Доменик передернул плечами в тщетной попытке отогнать воспоминания прочь. О, да. Юлиан сдержал обещание. Он подарил ему темную жизнь. Подарил. И не оставил. Не помогая, но и не мешая. Первый месяц Доменик умирал от голода. Он не испытывал страха перед неизвестностью, разочаровав мучителя. Но никак не мог понять, что имеет в виду под словом «голод». Юлиан молчал. А его юному созданию претила сама мысль о человеческой крови.
Доменик повернул голову, наблюдая за уличным вором. Мальчишке было лет девять. Мелкий и наглый, шустрый. И что он забыл ночью у Монфокона? Увидев фигуру в темном плаще, он вскрикнул и дал деру. Фигура поправила ткань и привалилась спиной к дереву. Она не торопилась шевелиться.
Юлиан исчез несколько дней назад – Доменику не хотелось думать о том, куда направился вампир. Потому что из каждого такого путешествия он привозил неприятные, а то и страшные новости. Людовик никак не мог получить развод с Маргаритой, заточенной и осужденной. Измена – недостаточно веская причина, чтобы добиться расторжения брака. Решить это мог только папа, а папу до сих пор не выбрали. Сын Филипп пытался контролировать процесс, но безуспешно. Страна гудела, как растревоженный улей. Нет сильного правителя – нет покоя, нет развития. И бывший король с ужасом понимал, что даже если сейчас все сложится наилучшим образом, никому не удастся поднять Францию с колен, на которые она так легко становилась.
Хартии! Черт возьми, молодой король мановением руки 19 марта отменил все, что удалось достичь во время правления Филиппа. Больше никакой единой монеты! Он позволил вассалам чеканить свою. Он позволил им содержать армии. Он закрепил крестьян! О, небо, страна откатилась в доисторические времена. Доменик сжал кулаки до хруста, с ужасом осознавая, что вспышка боли физической ничто – Юлиан в красках описал тот совет, на котором Людовик так легко и безжалостно подмахнул документы, положившие конец всему. Каким чудовищным напряжением воли Филиппу удалось объединить многие земли под своим крылом. И не войной! Переговорами! И все это полетело к чертям. О, небо, если ты наказываешь человека, то недостойными детьми. Нет наказания страшнее. Особенно, если речь идет о королях.
Наконец он решился сделать несколько шагов. Монфокон закрыт в это время. Его охраняют четверо стражников. Из глубин памяти всплыло донесение – люди отказываются нести вахту на Соколиной Горе. Боятся ночей. Тела, безобразные, разлагающиеся тела преступников, пугают их до состояния дрожи в коленках. И почти всю ночь стражники пьют у себя в сторожке, не обращая внимания ни на гостей, ни на ночных воров, мечтающих поживиться чем-нибудь у покойников. Сейчас Монфокон был практически полон. Доменик, сосредоточившись, оказался на нужном ярусе. Замер у тела Ангеррана, взялся за колонну и посмотрел вниз, несколько удивленный. Он не ожидал, что так легко прыгнет на второй этаж виселицы. Человеку это не подвластно.
– Вот к чему все привело, мессир Ангерран, – проговорил Доменик, обойдя вокруг тела со свернутой шеей.
Финансист был мертв. Еще вчера он разговаривал, смотрел в глаза стражникам, пытался поймать взгляд палача. Но, что скрывать, в ночь смерти короля он уже знал, что будет именно так. Знал. Хоть и боролся. Сильные при прошлом монархе всегда падают при монархе новом. Людовик не стал продолжать линию отца. Доменик нахмурился. В это мгновение, стоя рядом с лучшим доказательством, что все покатилось к чертям, Железный король не чувствовал ничего. Он был жестоко болен бессмертием, и с каждым днем конкретные дни растворялись в постепенно расширяющимся потоке той вечности, в которую его привел Юлиан. И в этой вечности уже не оставалось места для переживаний. Или он просто пытался найти успокоение в этой простой мысли.
Присутствие постороннего Доменик почувствовал за миг до того, как услышал окрик.
– Э! Стоять!
Он поправил капюшон и обернулся. Стражник стоял, схватившись за меч. Меч?
– Кто таков будешь? Поди прочь, здесь нечем поживиться.
– А поговорить со старым другом? – Доменик откинул капюшон и посмотрел человеку в глаза.
Тот поднялся по лестнице и теперь стоял в нескольких шагах, держа оружие наперевес. Естественно, в этом мрачном человеке он не узнал короля. Странные глаза тускло поблескивали при свете внезапно проснувшейся луны. Кожа казалась медной. Он был похож на статую, изваяние из тех, которыми украшают королевские надгробия в базилике Сен-Дени – стражник был там, когда хоронили Филиппа Красивого.
Доменик усмехнулся про себя – он слышал мысли человека так хорошо, будто тот проговаривал их вслух. Юлиан ошибся – способности развивались быстрее. Но он все еще боится солнца!..
– Я позову на помощь!.. Матерь Христова…
Договорить не успел. Оторванная одним движением голова описала широкую дугу и рухнула у противоположной стены Монфокона, ударившись о тело убийцы, повешенного четыре месяца назад. Извивающийся труп упал к ногам Доменика, обрызгав его кровью. Он не любил кровь. Как-то Юлиан привел ему человека. Не понравилось. А вот страх… мгновение страха, который пережил стражник, принесло слишком большое удовольствие.
Доменик прищурил глаза. Их тут четверо. Теперь трое.
– Считай это прощальным даром, Ангерран.
Король Филипп IV
Венсенский лес,Лето 1307
Филипп устремил на распорядителя охоты неподвижный взгляд темно-синих глаз. Тот замер, вытянувшись по струнке. За годы службы он никак не мог привыкнуть к этой королевской привычке – смотреть в глаза, не мигая и ничего не говоря. Король будто давал возможность оправдаться, но на самом деле мог думать об отвлеченных вещах. А сейчас его думы были мрачнее, чем обычно. Значит, за черной меланхолией вполне может последовать вспышка гнева.
– Ваше величество, мы все подготовили, – продолжил распорядитель. – Олень. Несколько кабанов. Егеря потрудятся во славу вашего величества. Вы будете довольны.
Филипп молчал. Охота. Что за напасть. Еще час назад он думал об отдыхе, а сейчас мечтал вернуться в Фонтенбло и поработать. Тамплиеры занимали все его силы. Все его думы были сосредоточены на одной цели – ему нужны деньги. Деньги, которые можно направить на укрепление абсолютной монархической власти во Франции. К черту феодалов, к черту парламенты, советы и всяческие попытки ограничить власть монарха. Для Франции один путь – вперед, невзирая на препятствия, с сильным правителем во главе. Залог успеха – последовательность управления. Король хотел быть уверен в том, что все предпринимаемое им не зря.
Филипп разработал план, который уже начал претворять в жизнь. И сейчас чувствовал себя, как гончая, которая напала на след, но ее сдерживают. Она рвется с цепи в бесплотном стремлении помчаться за зверем, вцепиться в него зубами и получить одобрение. Филиппу не нужно было одобрение. Он хотел великого будущего для своей страны. И делал все, чтобы приблизить его. Он молод, здоров. У него есть время. И все идет просто прекрасно.
– Вы вволю поносили траур, ваше величество. Идите к людям. Убейте оленя.
Филипп вынырнул из тяжелых мыслей, с некоторым удивлением обнаружив, что распорядитель ушел. А вместо него у королевского стола стояла Сет. Его Сет, найденная и спасенная несколько лет назад. Его левая рука, тайная, разящая насмерть и готовая на все во имя своего короля.
– Траур?
Со дня смерти Жанны минуло почти два года. С чего она решила, что король носит траур?
– Моему королю нужно отдохнуть.
Сет прикрыла серебристые глаза и улыбнулась. Филиппу всегда казалось, что в этой женщине есть что-то особенное. Покажи он ее папе или любому из епископов, те в один голос начнут кричать, что он связался с колдуньей. Черные волосы. Серебряные глаза. Смуглая кожа. Высокая и стройная, сильная и грациозная, она совсем не походила на тех женщин, кого король привык видеть в своем окружении. В особенности на его бывшую жену.
– Король отдыхает.
– Осмелюсь не поверить, – улыбнулась она.
Сет оставалась единственным существом, кому Филипп позволял отступать от этикета. Он ценил редкие минуты с ней. Но не позволял девушке и себе переходить черту. Они встретились лет восемь назад. Он был молод и счастлив. Она – совсем ребенок, который погиб бы, если бы не эта случайная встреча в лесу Венсена.
– Сегодня здесь весь двор.
– Почти, – кивнул Филипп.
– Много новых лиц. Кого-то будут представлять?
– Мне не докладывали.
– Ты вернул из опалы барона де Маре.
Филипп пожал плечами.
– Пришло время.
– Ты видел дочь барона?
– Нет. Почему ты спрашиваешь?
Сет снова улыбнулась. Она подошла к королю, прикоснулась кончиками пальцев ко лбу, потом к груди и поклонилась.
– Моя душа принадлежит моему королю. И я молю тебя – один вечер. Тебе нужно отдохнуть.
Филипп прикрыл глаза. В чем-то она права.
Шарлотта де Маре
Шарлотта де Маре, юная девица на выданье, скромно жалась к шее своего скакуна. Конь был слишком горяч для столь молодой особы, но она ничем не позволяла себе выдать волнения и – что скрывать – самого настоящего страха. Медные с позолотой волосы перехвачены лентой, и свободно покрывали спину до крупа лошади, отражая солнце и неизменно приковывая к себе внимание. Пронзительно-зеленые глаза смотрели сосредоточенно и опасливо. Она понимала, что красива. И знала: ее красота есть и оружие, и проклятие. Нужно молчать и не привлекать к себе внимания. Но как, если вокруг тебя столько людей всех сословий?
Ее род небогат, но верен короне. Отец – один из тех, кто признал королевскую власть беспрекословно, хотя его отношения с Филиппом нельзя было назвать гладкими. Барону пришлось постараться, чтобы вернуть расположение короля, пока тот наконец не ответил любезностью на любезность и не пригласил де Маре на королевскую охоту в Венсен. И вот она здесь. Ее первая весна. Выход в свет, от которого зависит вся ее жизнь. Ей уже шестнадцать. Еще год – и она будет считаться старой девой.
Шарлотта с тоской осмотрела мужчин, в предвкушении горячей охоты осаживающих коней. Многие из них были интересны. Милы собой, имели земли, доходы, близки к королю. Подавляющее большинство женаты. А кто-то женат для вида – и ей не хотелось знать, что на самом деле происходит в семьях. Ее мать умерла родами, оставив ее на руках отца. Тот вторую жену искать не стал, посвятив всего себя тому, чтобы обеспечить дочери достойное будущее. Они из славного рода, участвовавшего в крестовых походах и заслужившего многовековую славу. И все же род обеднел.
– Вы бледны, дитя мое. Ваша белая кожа желанна многим гостям его величества сегодня.
Девушка мучительно покраснела и оглянулась на отца. Совершенно седой, раздобревший, он смотрел на нее строго, как всегда, но любовно, как в те редкие моменты, если они оставались наедине. Странно было сознавать, что она совсем не знала его и совсем не видела. Ее ближайшим человеком была кормилица. А все остальное… Шарлотта совсем не знала свет. И боялась его. Но сейчас ее сердце трепетало – сегодня она увидит короля. И, возможно, человека, кому будет отдана. Ведь именно для этого юных девушек представляют ко двору – сыграть выгодную партию.
– И вы можете сказать о ком-то конкретно, месье?
– Возможно, – старый барон улыбнулся в усы. – Возможно, дитя мое, ваш первый выход в свет будет победоносным. Меня ждет король.
Охота была успешной. Мужчины истоптали лес копытами скакунов, но вернулись с богатой добычей. Женщины встречали своих мужчин, братьев и отцов, мужей и возлюбленных, даря им томные взгляды, а в глубине души мечтая поскорее вернуться в замок. Говорят, король сегодня не позволил ни одному из соперников и близко подойти к заветной цели. Король отдыхал. И он был доволен. На сегодняшний день он отложил дела, разрешив беспокоить себя только в случае войны или восстания. Сегодня Венсен, погруженный в сон со дня смерти королевы, окрасится всеми красками. Прислуга собьется с ног, а двор будет праздновать. Филипп закроет глаза на разгульные нравы, будет сидеть во главе стола, думать о своем, отмечая каждое движение, каждый жест, каждый взгляд. Он обязательно увидит то, что должно увидеть. И использует это в будущем.
Шарлотта смотрела на короля искоса. Так, чтобы никто в мире, ни человек, ни бог не смог бы увидеть этого взгляда, заметить его глубины и томления. Чтобы никто не мог осудить ее за низкие мысли и надежды. Чтобы никто не мог сказать, что на ней печать порока, что она колдунья с зелеными глазами, чье место на костре, но никак не в одной зале со всемогущим королем. Она сидела достаточно далеко от него. Их разделяли люди, столы, прислуга. Но порой Шарлотте казалось, что Филипп рядом. Ее сердце замерло в тот момент, когда он появился в зале, блистательный и прекрасный – и до сих пор румянец не сошел с белых щек, придавая ее лицу особенную прелесть.
Ей позволили быть на пиру, и она страшно волновалась. Отец представил ее барону де Ролье, недавно овдовевшему, но все еще полному сил и молодости. Но Шарлотта не смогла одарить молодого мужчину должным вниманием. Она слушала его рассказы об охоте, краснела, кивала и каждую свободную минутку использовала для того, чтобы посмотреть на короля.