Читать онлайн
В поисках любви
“То, что делается ради любви, происходит вне сферы добра и зла”
Ницше «По ту сторону добра и зла»
Часть 1.Странная смерть странной девушки
Я перешагиваю через разбитый табурет, вглядываясь в ее лицо. В ту бледность, что она оставила после себя. Мертвые глаза, подернутые сеткой лопнувших капилляров – распахнуты. В них до сих пор дрожит дикая боль. Сломанный нос, сколотые зубы, губы, измазанные засохшей кровью… ее лицо. Странная восковая маска, не имеющая общности с жизнью, слившаяся с серостью дня. Она здесь.
И я смотрю.
Возле ее истерзанного тела копошатся люди. Погоны и серые куртки, с красными полосками на рукавах. Падальщики, слетевшиеся на пир. И я – один из них. Гонимый запахом крови, вонью смерти… я тоже насыщаюсь чужой болью. Вдыхаю ее зловоние.
Вспышки фотоаппаратов слепят, чьи-то руки расставляют желтые таблички с цифрами. Вокруг нее. А она лежит на полу, у раскрошившегося от времени плинтуса, холодная, как камень и смотрит. Пустыми, лишенными разума глазами. Ее русые волосы испачканы темной вязкостью. Она смотрит.
Делаю шаг к ней. Под подошвами хрустит битое стекло – как кости. По телу бежит предательская дрожь – всего лишь холод нынешней осени.
Сильная рука ложится мне на плечо.
– Постой. Здесь еще не все готово.
Киваю. Не человеку, голосу. Лиц в этом месте больше нет. Кроме нее.
– Шлюху замочили, мать ее так…
Слышу другой голос. Ему мерзко, он отплевывается, дышит через нос. А я снова возвращаюсь к ней. К ее рукам.
Тонкие бледные запястья не тронуты. Следы от веревок выше, у локтей. Мучитель любил ее руки, держался за них. Вижу плывущие синяки на предплечьях. Никаких кровоподтеков, никаких ссадин. Только фиолетовые отпечатки пальцев.
– Серия?
Кто-то делает предположение. Строит пирамиду из догадок, как малыш из пластиковых кубиков. Она непременно упадет. Всегда падает.
На мертвой девушке почти нет одежды. Вижу ее грудь. Но не задерживаю взгляда – она изувечена. Темная от крови, бывшая когда-то объектом похоти, она превращается в уродство, от которого тянет блевать. Странно, но при этом я думаю о еде. О том, что скоро время обеда. Наручные часы подтверждают это и смеются. Они знают цену этому тягучему дню. В желудке опять ворочается моя подруга – голодная пустота.
«Гастриты часто заканчиваются язвой…»
Слова, вросшие в белые стены больниц. Везде одно и то же. Просто слова. Разные голоса, разные лица, кровь на рукавах халатов и только слова никогда не меняются. Только они – единственная правда из многих.
Закрываю глаза, возвращаясь к реальности. Открываю их и снова вижу ее лицо. Оно не знает времени, точно портрет великого мастера. Его последняя работа, отданная эпохе. Красная серость.
Мой взгляд скользит по ее ногам. Длинные и красивые, они особенно жестоко истерзаны. Некоторые из ран гноятся.
Кожу протыкали чем-то.
Возможно крюками, что лежат в подвале.
Коленные чашечки сломаны. Следы от звеньев цепей, темной полосой змеятся по голеням и бедрам. У этой боли не было границ. Она, как крученая морская раковина, заканчивалась там, где брала начало. И повторялась снова и снова, замыкаясь в бесконечный знак.
Знак его любви.
Достаю сигарету. Курю, отвернувшись от ее глаз. Она видит меня. Все равно видит. Страшная растерзанная кукла, манекен, набитый внутренностями. Но не человек. Ни тогда, ни сейчас. Ни для нас, и ни для него. А значит, сегодня снова будет проще заснуть.
Сны не снятся. Только тьма. И иногда они, их мертвые лица.
Дым рвет горло, но я тяну его еще глубже, еще сильней. Мне нужна его нежность. Его, такая знакомая мне, любовь.
Осматриваюсь. Глаза цепляются за каждую деталь, но соскальзывают, не находя нужных ответов. Убогий дом, похожий на декорацию из кино. Кривые стены из сруба. Пожелтевший потолок, оббитый фанерой. Плетеный стул в углу и колченогий столик там же, точно ждущий своей очереди в туалет. Неуместные ржавые гвозди в стене. И странные окна… я поднимаю голову. Да. Два немытых окна под самым потолком. Надежда на угасающий свет.
Пускаю дым из носа. Как всегда, из правой ноздри – левая почти не дышит, сломанная в детстве перегородка срослась так, как было угодно случаю. Мы были безрассудными детьми тогда, перед нами лежал весь мир. Переломов, в те чистые времена, никто не считал. Это была дань знаниям. Жертва на кровавый алтарь взросления.
Я думаю о ней. О том, что она тоже заплатила свою цену. Вспоминаю ее руки, изуродованную грудь, разбитое лицо. Поворачиваюсь и понимаю, что она еще почти ребенок! Дитя, познающее мир, маленькая девочка, готовая на все ради любви… к алтарям взросления.
Жертвоприношение. Я знаю. Тут случилось именно оно. Не для записей в отчетах. Для меня. Лично.
– Бедная девочка… – шепчу так тихо, чтобы никто не услышал. – Бедный ребенок.
Зачем они думают о ней?
Гляжу на кружащих вокруг тела людей. Докуриваю и чувствую слезы в горле. Гадкий комок, давящий грудину, злой и горький на вкус.
Я верю глазам. Я знаю, что этой девочке никогда не уделяли столько внимания, сколько сейчас. И думаю о том, что она всегда искала именно этого. Не похоти! Не проникновений десятков мужчин! А их внимание. Сотую долю их настоящей любви. Но получила только эти лица.
Ее рот приоткрыт. Нет. Не улыбается. Кричит от боли. До сих пор, после смерти, все равно кричит.
И вдруг я понимаю, что жду, когда меня пустят к ней. Я хочу этого больше всего на свете. Взять ее за руку, сказать ей, что все кончилось. Быть для нее кем-то родным сейчас, в эти страшные минуты темного одиночества.
Она смотрит. Я не отвожу глаз.
И, наконец, мне разрешают подойти.
Присаживаюсь на корточки, около нее. Запах крови вползает в ноздри. Мне чудятся осклизлые щупальца осьминогов – тварей, которых я боюсь больше всего на свете. И поэтому так часто покупаю их себе в пищу. Прожевываю, уничтожаю этот неприятный, подлый страх. Каждый вечер, напротив китайского ресторана, в полном одиночестве. Так же, как она.
Кисти ее рук. Теперь я вижу. Тыльные стороны ладоней. Без единой царапины. Тонкие длинные пальцы с хорошим маникюром. Ногти сломаны. Почти все. Она сломала их, когда осознала, что ее будут убивать. Когда защищалась.
Беру ее за руку. Холодная. Переворачиваю ладонью вверх – содранные мозоли. Белая отмершая кожа. Признак поисков любви.
Перед глазами плывут картины ее возможного прошлого. Множество мужчин, сзади. И она, беспрекословно встающая на колени, в глубокий партер. Руки, упирающиеся в жесткий пол. И грязная, проникающая любовь… Физическое удовлетворение потребностей. Без нежности и тепла.
– Я с тобой, не бойся, – шепчу это ее глазам. Тону в замерзших зеленых океанах. И, кажется, сам превращаюсь в глыбу бесчувственного льда.
– Антон!
Мое имя, закованное в чей-то голос. Совсем рядом и так далеко, что не хочется отвечать. Хочется быть только с ней.
– Антон!
Они не оставят нас. Желудок сворачивается от боли. Оборачиваюсь.
– Привет!
Черствая улыбка на каменном лице. Синяя форма и гордые от собственной величины погоны. Выпускаю мертвую ладонь и поднимаюсь навстречу этим обветренным губам. Хочу ударить в них, но всего лишь пожимаю крепкую руку. Никому здесь не позволено улыбаться! Это место великой скорби.
Нет во мне силы слушать этот голос, рассказывающий о смертях так, будто все чувства в мире исчезли, обратившись в мертвые горы. Я не могу понять его, не силюсь разобраться в сказанном. Все мои мысли с ней. Я отпустил ее руку…
– Вчера псих один убил и изнасиловал собственную дочь…
Кишки скручиваются в узлы. Сжимаю челюсти, пережидая боль.
– Забаррикадировался в квартире и принялся отстреливаться…
Он говорит и говорит. Не останавливаясь. Буднично, точно за кружкой чая.
«…заканчиваются язвами…»
Хочу уйти. Но не могу.
– …чертов город!..
Я киваю. Да. Это правда.
– Мне нужно работать, – слышу свой голос. Не могу оторвать взгляда от обветренных губ. Ненавижу их за ту, единственную улыбку.
– Конечно…
Стараюсь быть вежливым, но вижу белые, искусственные зубы и отворачиваюсь. Когда-нибудь все это сломает меня. Но не сейчас.
– Да, Антон…
Голос что-то забыл, увлекшись страшными рассказами. То, что принес для меня.
– Да?
– Ее личность уже установлена.
Жду. Чувствую, как чудовище, стоящее позади, расплывается в ухмылке. И пробует ее имя на вкус.
– Оксана…
Не слышу фамилии.
– 22 года…
Касаюсь дрожащими пальцами лба – совсем ребенок.
– Родители приедут завтра. Она не местная, училась здесь…
Это не мое дело. Все, что нужно, я уже услышал. Ее имя. Ее цифры.
– И что им не живется, Антон? Я вот…
– Спасибо! – эта резкость необходима. Иначе он не остановится.
Губы недовольно чмокают. Желание ударить по ним взрастает внутри колючим сорняком, разрывающим грудь. Но все прекращается. Голос смолкает, и я снова возвращаюсь к ней.
– Оксана… – слово, потерявшее вес.
Провожу рукой по ее волосам. Они липнут к пальцам, оставляя на коже красную вязь.
– Это только начало, Оксана.
Ее боль не прекратит расти. Она перекинется, словно пожар, на всех, кто смел стоять рядом, кто думал, что сможет подарить ей любовь. На старых родителей, забывших о дочери, на братьев и сестер, утопающих в глупых проблемах, на влюбленных в ее детскую красоту мальчуганов. Этот огонь будет сжирать их всех, выжигая изнутри. Он превратит черные волосы и голубые глаза в пепел, который навсегда осядет в сердцах. И все с этого момента станет по-другому.
Я знаю это. Я видел.
Последний раз заглядываю к ней в глаза. Прощаюсь. Они смотрят на меня. Все так же смотрят.
– Я не могу тебе ничего обещать.
Поиски убийцы будут тяжелыми.
Осторожно, чуть касаясь пальцами, опускаю ее измученные веки. И, кажется, вижу слезы в уголках зеленых глаз.
– Прощай.
Это так страшно, когда мертвые плачут.
Подзываю санитаров. Они раскладывают грязные носилки, пропитанные кровью. Перекладывают тело на них и уносят прочь, в холодное осеннее утро, сливаясь с ним, точно призраки предстоящей зимы.
Под ногами, на полу – красные, вязкие лужи. Все, что осталось. Ужасная, ненужная память о ее бледном лице. Вокруг. Всюду.
Желудок снова крутит. Слабость разливается по организму, выжимая боль к заду. Колени пытаются согнуться, но я терплю, мне нельзя иначе.
Таблетки остались дома, но и они уже перестали помогать. Гастрит мутировал, приспособившись к ним, как нечто неопределенное, как поселившийся во мне разумный паразит.
«Эрозия толстой кишки»
Последний диагноз белого халата. Первый шаг к дыре в кишечнике.
– Антон… ты как? – Голос удивлен. Глупый голос думает, что я сломался.
Разворачиваюсь к нему на каблуках. На лице моем горит сумасшедшая улыбка:
– В полном порядке.
Банальная фраза. Ей не верят даже дети.
– Ты побледнел…
– Я в порядке. Это гастрит.
– Точно?
Развожу руками. Боль внутри становится невыносимой, такой, что хочется выть. Но я улыбаюсь. Темные глаза, наконец, выпускают меня из своих объятий, так и не выискав лжи.
– Был у врача? – Лишний вопрос. Дань уважения собственным погонам.
– Да, я лечусь.
Снова взгляд ищет во мне ложь. Но не находит.
– Не запускай, это дело такое…
«Когда вы последний раз проходили обследование?»
Вопрос всплывает в памяти, как разложившийся утопленник.
«Я не помню»
Теперь улыбаюсь неподдельно. Глазами. Боль уходит. Расцепляю челюсти. И только кислая слюна все еще скапливается под языком.
– Что-нибудь нашел?
Пожимаю плечами, не понимая вопроса. Что может быть в пустой коробке с красивым, пышным бантом? Нет, я ничего не нашел. Только коробку.
Входная дверь неожиданно хлопает и все подпрыгивают. Просто ветер. На улице сегодня настоящая осень – золотая буря.
Нужно спуститься вниз, в подвал этого странного, картинного дома, по скрипучим пыльным ступеням. В полумрак чистилища. Туда, где убивали людей.
Понимаю, что до сих пор улыбаюсь. И все глаза смотрят на меня, в недоумении. Думают, что я свихнулся. Жаждут этого.
Стираю улыбку с лица, превращая его в каменное изваяние. Глотаю противные слюни. Это место великой скорби, я не должен был забывать.
Опускаю голову, направляясь к лестнице в подвал. Вижу красные полосы на деревянном полу. Они, словно адские указатели, ведут мое тело в темный мир бесконечной боли. И я шагаю туда, не в силах остановиться, сжимая крепко, между ладоней, цветастую коробку с ярким бантом. Именно там, внизу, я сумею ее наполнить так, что хватит всем. Так, что все будут блевать! Потому что не привыкли видеть такое! Потому что никогда не копали эту мерзость так глубоко, как я.
Ступени скрипят. Умоляют остановиться. Не слушаю их, опускаясь все глубже во мрак.
Тут тоже голоса. Я слышу женщину, узнаю ее. Но вижу лишь тени. Людей здесь по-прежнему нет.
– Антон!
Они приветствуют меня в унисон. Поднимаю руку.
Тусклый свет от грязной лампочки, висящей под потолком, льется вниз, как моча. Он, то и дело, мигает, предсказывая свою скорую кончину. Я погружаюсь в его мутные воды, ощущая физически, как он вливается ко мне в рот, вяжет язык, обволакивает зубы. В мерцающей серости, среди безликих теней, передо мной раскрывается вся ужасная правда этих стен. И я понимаю ее, смотрю, не в силах оторваться.
Посреди подвала стоит пыточный столб. Черный, вымокший от крови. Но до сих пор голодный и жаждущий. Ржавые крюки, вбитые в него под разными углами, шипят и извиваются, будто мерзкие щупальца подводной твари. Тянутся к новой жертве.
Рядом, будто верный пес, стоит железный хирургический столик, измазанный кровью. На нем все, что нужно для разделки людского мяса. Скальпель, пила, топорик и стальные, заточенные до блеска, крюки. Они, как вопросительные знаки в конце предложения. Почему он так любит их?
Первая зацепка.
Остальной инструмент, похоже, был просто устрашением. Неким фоном, от которого у пленницы темнело в глазах. Его величием над ней.
Из-под столика торчит кожаная ручка плети. Рядом валяются скомканные резиновые перчатки.
Кто-то подходит ко мне. Долго молчит, и я не выдерживаю:
– Что?!
Призрак исчезает. Оглядываюсь по сторонам. Никого.
– Антон? – Голоса. Я им не верю. – Ты в порядке?
Женский голос думает, что имеет право спрашивать. Из-за той ночи. И пока я раздумываю над ответом, раздается стук каблуков – она идет ко мне.
– Да, я… – слишком поздно.
Натягиваю сумасшедшую улыбку. Но ее это не страшит. Она рядом.
– Ты плохо выглядишь…
Что-то касается моих волос. Убирает, упавшую на глаза, челку, касается лба. Мне кажется, это Оксана, потому что прикосновения безумно холодные…
– Желудок…
– Не звонишь совсем… – она не слушает. Верит только своим словам. Тени не умеют любить. Просто им всегда нужен кто-то, чтобы существовать.
– Не здесь…
Я даю ей надежду. И на миг ее лицо вспыхивает передо мной, точно пламя. Но тут же гаснет.
– Поужинаем?
Чувствую ее тоску. Ее одиночество в пустой, съемной квартире:
– Да.
И снова лицо. Грустное и красивое. Передо мной.
Молчание затягивается. Она не уходит, стоит и чего-то ждет.
– Есть что-нибудь интересное?
– Все по-прежнему…
Она не понимает вопроса. Я спрашиваю про подвал. Не про нее. Хочу обратиться к ней по имени, но не могу вспомнить, как ее зовут. И от этого мне становится не по себе.
– Что-нибудь интересное… здесь.
– А, прости… – смеется. Глупо и неестественно. – Только начали, пока ничего…
– Плеть… – в горле саднит. Откашливаюсь. – Плеть под столиком.
– Не надейся на отпечатки…
– Хочу видеть, что она из себя представляет.
– Зачем?
– Ты достанешь?
Она уже натягивает перчатки. Резина противно скрипит.
– Сейчас…
Отхожу в сторону, давая ей простор. Рука осторожно вытаскивает плетку. Железные наконечники, на концах кожаных лент, звенят, будто колокольчики.
– Ух, ты… Адская игрушка. Антон?
Он бил ее по ногам. Хлестал изо всей силы, получая наслаждение. Но это не крюки. Не то, что по-настоящему его заводило.
– Хорошо. Нужно найти цепь.
Рука держит плетку двумя пальцами:
– Цепь?
Достаю сигарету:
– Да. Цепью он сломал ей колени.
Щелкаю зажигалкой. Дым заполняет легкие.
– Так и не бросил? – ненужные вопросы. Кончик сигареты обращается в пепел.
– Ищите цепь.
Плетка уплывает в сторону. Каблуки удаляются. Мы должны найти здесь хоть что-то. Разрыть эту выгребную яму до самого дна. Это наша работа! Наш долг!
У стены, по правую от меня руку, стоит железная клетка. Небольшая, в половину человеческого роста. Дверца распахнута. Ржавые трубы и косые швы с нагаром, дают понять, что убийца делал ее сам. Неумело, и значит, мог пораниться. Но как давно это было? У меня нет ответов.
Здесь он держал ее.
Подхожу к уродливой тюрьме. Одна из труб исцарапана чем-то металлическим. Ее словно бы неустанно скоблили. Вижу рыжую пыль на полу и спустя всего миг, загадка разламывается перед моим натиском, как гнилой пень.
Наручники! К ее ноге, потому что руки в ней он любил больше всего. Ни капли свободы! Даже внутри этого убогого железного ящика – как животное, как самое ничтожное существо на земле. Он хотел, чтобы она чувствовала себя таковой. И она чувствовала. Именно этими прутьями, этими кандалами, он сломал ее окончательно, заставил верить в свое величие.
Так тихо. Здесь никогда не было так тихо, как сейчас. Ее крики, его смех, удары, плач, мольбы о пощаде… что-то… всегда. И только теперь так тихо, как не бывает даже на кладбище будним промозглым днем. Мертвая тишина.
Мне нужно знать, сколько он пытал ее. Сколько боли вынесло ее тело. И почему мы так долго искали ее.
Все, что нужно сейчас.
Задаю эти вопросы теням, всем сразу, потому как не помню имен. Знаю, что ответит женщина, но все же надеюсь… Тщетно.
– Тебе не сказали?
Чертовски медленно. Я не хочу разговаривать с ней. Просто услышать ответы:
– О чем?
– Ее никто не искал.
Смотрю в недоумении. На пыточный столб, отсыревший от крови, на ржавые крюки… Ее никто не искал… Как же так?
Голос продолжает рассказывать. Монотонно, в нос. А я все не могу понять, почему же те, первые слова, такие страшные? И в полном, отчаянном ужасе до меня доходит, что я не знаю, кому же все-таки принадлежало бледное лицо?.. Проститутке? Ребенку? Человеку?
–… ранам на вид около двух недель…
Ее родители – завтра. Морг, холод, бледность. Должен ли я им хоть что-то?
–…простая случайность. Анонимный звонок. Может и убийца сам…
Оксана. До сих пор что-то живое. В этом имени. А значит, я должен. Не лживым слезам. Ей.
Я редко хожу на похороны, мне хватает смертей на работе. Я не люблю долгие прощания у холодных, черных гробов. Но это, не тот случай. Я хочу увидеть ее такой, какой она была. Обычной девушкой, которая идет мимо, не оставляя следа. Которая исчезает из памяти, как только я встречаю следующую, подобную ей. Проститься с ней такой, я желаю больше, чем вечно помнить этот подвал, эту кровь и зеленые, полные боли глаза. А значит, я буду там. И вдруг, стану самым близким из пришедших. Тем единственным, кто ее искал.
Кто-то спускается по ступеням. Смотрю в удивлении – ничего, кроме солдатских ботинок. Даже не тень – нечто, не имеющее названия. Пустота, обретшая голос.
– Антон Владимирович!? Кто тут из вас Антон Владимирович Сиб…
– Я, – поднимаю руку, обрывая пришельца. – Это я. Что произошло?
– Установили владельца дома. Прокурорский просит подняться.
– Я не поднимусь.
Больше мне сказать нечего. Но ботинки не уходят. Стоят на предпоследней ступеньке. В кишки возвращается пульсация, как предзнаменование нового приступа. Когда нервничаю, они случаются чаще.
– Так и сказать? – Голос совсем юн. Неопытен. Он еще верит в божество в синем костюме, и боится кары.
– Так и скажи! Мы работаем! – женщина уверена, что имеет право защищать меня. Но от ее слов, действительно, становится легче. Думается, будто я могу любить. Словно… готов?
Любовь. Что она есть? Этот подвал? Остывшее, изуродованное тело? Грязное удовлетворение похоти? Что? Вопросы. Крюки. К какой любви готово мое сердце?
Ступени натужно скрипят под тяжестью ботинок. Все выше и дальше. И наконец, смолкают.
– Спасибо, – я искренне благодарен.
– А следовало бы подняться.
Пожимаю плечами. Может и так, но боги всегда сходят к людям, когда это необходимо. Так и люди ищут червей. Нужно только дождаться понимания. А ждать я умею лучше всего.
– Осмотрите клетку…
– Хо-хо! – Голос из серого угла, где-то за моей спиной. И тут же глухой стук тяжелого металла о деревянный пол. – Мерзость! Что это за дрянь?..
Они нашли цепь. И что-то еще.
Разворачиваюсь к голосам – вижу две черные тени у стены. И снова, мне кажется, будто кто-то смотрит на меня, пристально и осуждающе. Кто-то пятый. Тот, кого здесь быть не должно.
Оксана?
На полу лежит массивная цепь, похожая на змею. Подхожу ближе. Присаживаюсь, рассматривая крупные кольца. Нет. Цепь не та. На последних звеньях засохшие бурые пятна. И то, что напугало моего коллегу – клок волос с осколками черепа.
Сломанные колени тут не при чем. Еще чья-то жизнь. Смотрю на русый локон, прилипший к последнему звену. Не делаю предположений, знаю – он принадлежит девушке. Такой же, как Оксана. Одной из многих.
– Антон, а разве та девушка…
– Нет!
Оглядываюсь на испуганный женский голос. Ей страшно. Она впервые понимает, что все это не игра. Что все мы стоим сейчас на костях, внутри ужасного места, пропитанного болью и страхом. Падальщики, слетевшиеся на пир, угощения на котором вдруг оказались чересчур кровавыми. И горькими.
Мне хочется ее приободрить, но вместо этого я говорю ей правду:
– Ее не били по голове…
Лера. Имя приходит само собой. Эту напуганную женщину зовут Лера!
– Лера.
И снова, страшная правда:
– Здесь убили кого-то еще.
Стервятники уже кружат над цепью, собирая улики. От их стыдливого испуга не осталось и следа.
– Страшно, – шелест ее губ.
Господи, а ведь она права! Убийца может быть еще в доме!
Тянусь к кобуре. Нет, нет… чушь! Отдергиваю руку. Мы слишком близко подошли к черте. Нужно сделать шаг назад. Всего один и станет легче.
Дышу. Глубоко. Паника отступает и только озноб все еще щекочет затылок.
Ступени снова скрипят. Боги сходят на землю.
Синий костюм вплывает в подвал – вальяжно, сунув пухлые руки в карманы. Выказывает мне дрянное почтение. Я не поднимаюсь. Делаю вид, что изучаю цепь.
– К владельцу дома уже выехал наряд. Все кончено.
Упрек в мою сторону тоном победителя.
– Ничего не кончено, – Говорю тихо, но он слышит.
– Прости?..
– Это все… – небрежно вскидываю руку, обводя пыточную комнату, – …дело рук умного сукиного сына. А поэтому – ничего не кончено.
Он усмехается. Обветренными губами. Источает уверенность:
– Не делай из него героя. Он простой психопат. Мы возьмем его и завтра же он расколется!
Дай-то Бог. Я больше остальных желаю, чтобы все кончилось именно так.
– Что это?! – Он, наконец, замечает предмет моих лживых исследований. Тени молчат, говорю снова я.
– Орудие еще одного убийства.
– Постой… что?
Истинный масштаб мозаики не известен даже мне. Только два паззла. Но сколько их в действительности? Пять, десять, пятнадцать?
– Посмотри вокруг. Что ты видишь?
Он молчит, потупив взор. Вся эта мерзость не для него. Для червей. Для нас.
Поднимаюсь:
– Может, я скажу, что вижу?! Цех! Разделочный цех!..
– Антон…
Я не остановлюсь. Я скажу ему правду.
– Никогда такие места не строятся ради одной жертвы! Этот ублюдок мог приволочь ее домой и пристегнуть к батарее, насиловать и издеваться, но нет… он привез ее сюда! А знаешь, почему?! Потому что у него есть это место! Он строил его специально для своих поганых игрищ! Психопат, говоришь?! Возможно! Но расчетливый и ненасытный! Умный! Не герой, Боже упаси! Просто та мразь, которую нельзя недооценивать!
От обилия слов рот наполняется слюнями, похожими на бешеную пену. Сглатываю, но не вижу ни одной фразы, брошенной впустую. Никто не произносит и звука, а значит – я прав.
Когда-то давно, в другой жизни, мы были молодыми. Нас страстно учили верить в темную сторону мира, но мы не желали прислушиваться. Даже в темноте, думалось нам, всегда горят фонари. Те спасительные островки света, что указывают дорогу. Преподаватели в выглаженной форме, с блестящими на плечах звездами, уверяли нас, веселых и безрассудных, что тот мир, в котором теперь нам предстояло жить – гнусный и лживый червь, копошащийся во тьме. Мы отказывались верить. В наших сердцах искрилось, не погасшее еще, детство. Когда мы поняли их правоту? Со смертью первого из нас? Или когда увидели тьму без единого лучика солнца? Я не знаю. Но и сейчас я не вижу света.
– Буду надеяться, что ты не прав.
Он уходит. А я смотрю ему в спину и киваю. Я тоже буду надеяться.
Чертовы ступени снова жалобно скрипят. Становится не по себе и слабая пустота вновь заполняет желудок. Хочется в туалет, но я еще не закончил здесь. Цветастая коробка до сих пор пуста.
Я открываю ее, вдыхаю ароматы сладких духов:
Кем ты была? Зачем стремилась к такому ужасному концу? Почему так упорно искала любовь, которой нет?
Бережно кладу на тонкое, картонное дно все, что смог отыскать во тьме.
Веревок, которыми он связывал ей руки, нет. Это его трофей с каждой жертвы. Их часть, оставшаяся с ним. Ни лица, ни руки, ни имена. Убогие куски жесткого каната. Только они.
Теперь всё. Нужно выбираться отсюда. Даже таким как я, такие места иногда причиняют боль.
– Ищите любые зацепки, все, что можно придать анализу. Я ухожу.
Отвечает женщина. Снова. Как голос моей судьбы, зовущий остаться:
– Мы не подведем, ты же знаешь, – и вопрос. – Ты куда?
Она боится. Выдумывает, будто я сбегаю от нее, и цепляет меня последним словом, его железным крюком на конце. Глаза смотрят испуганно. Их озера наполняются прозрачной обидой. Наверное, я обязан сказать ей…
– В девять, – гляжу на смеющиеся часы. Секундная стрелка ускоряет бег. – У китайского ресторана. Найдешь?
Кивает. Я не вижу – чувствую это. Найдет, на то она и ищейка.
– Хорошо.
Направляюсь к ступеням.
– До вечера, – слова в спину, как острые ножи.
Лестница – мерзкая скрипучая тварь. Поднимаюсь по ней на первый этаж. Кровь на дощатом полу ведет меня обратно, той же дорогой. К голосам. К вспышкам фотоаппаратов. К желтым номерным табличкам.
– Антон, подойди, – иду на голос, как верный, потерявший зрение, пес. – Ее адрес.
Пухлая рука протягивает мне вырванный из блокнота листок. Заталкиваю его в карман, киваю, благодарю. Желаю уйти… но стальные крюки вопросов вновь пронзают мою плоть. Держат крепко.
– Ты поедешь туда?
– Да.
– Как скоро?
– Сейчас.
– Хозяйка квартиры будет через час, с ключами…
Достаю листок с адресом. Часа мне будет достаточно. Собираюсь уйти, но голос синего костюма снова вонзает в меня крюк.
– Что сталось с миром, Антон?
И я говорю, пожимая плечами:
– А что с ним сталось? Все та же тьма…
Ухожу. И у самой двери, когда я касаюсь пальцами ее стеклянной ручки, у кого-то звонит сотовый телефон. Громко, разрывая скопившуюся в сером доме тишину. Застываю на пороге, слушая разговор.
– Да?! – синий костюм кричит в трубку. Я сжимаю кулаки в ожидании. Он молчит, слушает. Но даже до меня долетает жужжащий голос из трубки. На квартире, куда выехал наряд, нашли труп. – Кто это?! Кто это?! Кто?! – и потом сразу тусклым голосом, – не может быть… Ждите меня.
Пухлый палец нажимает на кнопку сброса – Клавиша щелкает, и я оглядываюсь. Вижу поникшие плечи. Значит, поиски убийцы будут долгими.
– Нашли труп хозяина этого дома. С выпотрошенным горлом, у себя в квартире…
Я выхожу за дверь. Закуриваю, вдыхаю свежий осенний воздух и становится легче. С деревьев сыпется золото. Ветер подхватывает его и кружит в неповторимом вальсе, подобия которому нет на самой земле. Вся округа горит в ярком огне наступившей поры. Листья падают на машины, на землю, на людей. Осень погребает под своим драгоценным ковром все окрест, даря, точно обезумевший миллиардер, неисчислимые богатства каждому прохожему. А сырые, вымокшие от дождя тучи, висят так низко над головой, что я боюсь их задеть. Спускаюсь с крыльца и иду к ближайшей патрульной машине. Волосы треплет ветер. Я дергаю ручку, дверь открывается – заглядываю в салон. Пусто.
Мокрая земля позади машин исполосована колеями, будто шрамами. Сигарета мгновенно превращается в кривой пепел. Затягиваюсь, обжигая пальцы, и бросаю истлевший фильтр под ноги. Сплевываю горечь.
В замке зажигания ключи. Брелок в виде Спончбоба медленно раскачивается в стороны, как маятник. Как вечный счетовод убегающего сквозь пальцы, времени.
Желание сесть за руль самому становится невыносимым. Давлю его ногами, выбивая черную, подлую гниль из-под подошв. У меня нет больше прав садиться в водительское кресло. Это случилось три года назад. Но я все еще помню белую, тонкую руку, выглядывающую из-под колес. И кровавые змейки, бегущие по коже.
– Подвезти?
Вздрагиваю. Боже…
– Да.
Кутаюсь в пальто. Не смотрю на водителя. Только раз. Вижу морщинки в уголках его глаз и успокаиваюсь. Иногда мне страшно в машинах, но не сейчас.
Усаживаюсь на пассажирское сидение и выуживаю из кармана листок с адресом. Водитель кивает и поворачивает ключ. Двигатель гудит. Ручка скоростей, педали. Дом уплывает в сторону, высвобождая из плена свинцовое небо и золотой осенний дождь.
Быть может, думается мне, именно в таком месте и принято встречать старость? И я улыбаюсь правоте этих дум. Да. На закате дней я вернусь в это место, буду сидеть в кресле, на широком крыльце, укутанный в плед, и наблюдать, как заходит солнце. Как оно тонет в плавящемся от багряного жара горизонте.
В желудке вспыхивает боль. Грызет мои кишки до крови. Часы смеются. Закрываю глаза, откидываясь на спинку.
“Ничего не будет” – шепот черных губ. Это мир, отравленный и темный, говорит со мной так. Так заставляет слушать себя. Болью, слезами, муками.
Ничего не будет. Ни домика, ни заката, ни пледа. Ты даже не вспомнишь об этом, когда где-нибудь в переулке будешь подыхать от случайного ножа. И только смотреть и смотреть на свою измазанную кровью ладонь. Все, что ты сможешь.
Эта правда – одна из многих. Горячий песок времени. Что несут мне его бури?
Опускаю вниз скрипучее стекло. Закуриваю. Машину трясет на ухабах и рытвинах. Из-под колес брызжет грязь.
Столько смертей… Боже, я видел столько смертей, что перестал их замечать. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю это. Дети, женщины, старики. Их мертвые лица – груда кукольных масок. И только одно из них – человек. Оксана.
– Я освобожу тебя… – шепот превращается в табачный дым.
Я знаю. Если я остановлю убийцу, то стану свободен. Вновь смогу чувствовать. Видеть. Слышать. Любить.
– Приятель, у тебя кровь…
Водитель. Выныриваю из страшных видений.
– Что?
– Кровь… – он поворачивает зеркальце ко мне.
Из носа течет темная струйка. Слизываю красную соль с губы:
– Черт.
Запрокидываю голову. Водитель тянет мне бумажный платок.
– На вот…
– Ага… Спасибо.
В висках стучит. Утираюсь и бросаю кровавый комок за окно.
«Иногда это может выражаться в головных болях и кровотечениях…»
Чистые, вымытые руки врача возникают в памяти. Он говорил со мной в тот раз, как с ребенком. Боясь напугать. Но ему и не ведалось, сколько ужасов видели мои седые глаза. Я мог бы рассказать ему, но не стал тогда обрывать этого милого человека. В тот единственный миг, я любил его, словно отца.
«…в основном, из носа. Особенно это возможно в периоды обострений, которые обычно случаются…»
Мама не любила вспоминать папу. Он ушел рано, когда мне не было и пяти. Куда, я не знал. И только его фотография в рамке, как нечто вечное, тяжелой тишиной давило на наши плечи. Мы помнили его таким, каким он был здесь, в нецветном прямоугольнике застывшего времени. В военной форме с медалями. Гордый и печальный.
«…во времена смены сезонов. Тогда возможна и неожиданная, высокая температура тела…»
Тогда я ненавидел отца за то, что он ушел. За то, что оставил мне в горькую память только исцарапанный снимок. Я проклинал его… за маму. За то, что ей так тяжело одной. И за темные пятна слез, вырастающие за ночь на ее подушке.
Тогда я еще не знал, что он геройски погиб в чужих и далеких горах, под палящим солнцем средней Азии. Его обугленное тело так и не смогли вытащить из лап боевиков.
– Полегчало? – Снова водитель. Он выкручивает баранку влево, и машина выезжает, наконец, на асфальтированную дорогу.
– Да… да.
Опустевший дачный поселок остается позади. Когда мы ехали сюда, я подумал, что это место не так уж далеко от города. А искореженный дорожный знак, только подтвердил мою правоту. 30 км. Сейчас – между сотнями людей и серой пустотой. Так мало… между тьмой и светом. И все равно, безумно далеко для наших ослепших глаз. Мы не увидели. Не помогли.
Скольких он убил в этом подвале? Снова и снова, один и тот же вопрос. Изучая убийц, я понял одну вещь, совершенно с ними не связанную. В нашем мире очень легко пропасть. Исчезнуть с лица земли, не оставив и следа. Кем бы ты ни был, сколько бы ищеек ни купили твои родные. Мир все равно не перестанет вращаться. И вскоре все забудут о тебе, а ищейки направят свой чуткий нюх на поиски кого-то другого… Изучая убийц, я осознал, насколько тонка та нить, по которой идет каждый из нас.
Шорох колес. Яркие краски за окном, сливающиеся в разноцветную мешанину.
“Кто он?” – пожимаю плечами.
Он человек. Ответ приходит из глубины. Пытаюсь разглядеть во тьме лицо, говорящее со мной… Лишь бездна.
Да. Он человек. И он думает, мыслит, желает. А значит – его играм не будет конца. Значит, я должен его остановить.
Еще в школе я знал одного недоразвитого парня, который считал, что не он, но все мы – сошли с ума. Что это мы – безумцы. И ведь он, действительно, верил в это. Был готов на все ради своей правды. Всего лишь беспомощный мальчик. Не опытный муж, с извращенной фантазией и любовью к острым крюкам. Однако я до сих пор помню, как у меня шевелились волосы на затылке, когда этот парнишка смотрел на меня. Он хотел вылечить всех нас от какой-то невидимой болезни, может быть… уничтожить. Но только не видеть больше наших мук, наших, таких нездорово-правильных, лиц. И теперь чья-то сильная рука вновь берется за хирургические ножи, чтобы резать наши невидимые опухоли. Время и история сплетаются воедино. И мы видим истинный масштаб эпидемии. Но, как и сотни лет назад, где-то в глубинах души, сомневаемся, кто же все-таки болен, мы или они…
Трасса пуста. Только ветер. И золото осеннего дождя. На горизонте вырастают очертания домов. Серые, безликие высотки. Тысячи людей внутри, тысячи – снаружи. И где-то там, среди них – он. Такой же уставший, такой же бледный от головной боли. Такой же…обычный…
Мы мчимся быстрее. Город приближается к нам, нависает и изгибается. Дома, похожие на серые пальцы, пустые окна, опущенные жалюзи. Шум серой толпы, льющейся по улицам, будто волны смрадных помоев. Автомобильные пробки. Нервы, натянутые как струны.
Поиски будут тяжелыми.
Машина вползает в город медленно и вязко. И тут же встает в пробке.
– Обеденное время… – шипит водитель и щелкает рычажком на панели. Красно-синие огни разливаются над нашими головами, погружая машину в ореол веселых цветов. Руль, под силой рук, скрипит и выворачивается влево. – Попробуем по другой улице…
За окнами – красная вывеска MacDonald’s. Вспоминаю, что не ел с вечера. Глотаю голодную слюну. Три молодые девушки перебегают дорогу прямо перед нашим носом. Смеются и машут нам. Я вижу их смешные сумки, их кольца на пальцах. Румяные лица живых людей. Красоту биения сердца. Я смотрю на них, не в силах оторваться. Это все…так необычно для меня сейчас, так ново, что режет взор. Их жизнь. И ее смерть.
– Курицы!.. – смеется водитель. – Совсем обнаглели…
Не нужно так. Они совсем еще дети.
Хочу сказать им, чтобы были осторожнее, и даже наклоняюсь к окну, но вижу только их спины. Тонкие, детские талии. И думаю, что возможно скоро, одну из них придется опознавать.
– Будьте осторожнее…
Водитель в недоумении глядит на меня. Наверное, я опять разговариваю сам с собой. Глупо пожимаю плечами, но этого ему оказывается вполне достаточно.
Во дворе, сквозь который мы проезжаем, лают собаки. Свора дворняг делит добычу – кусок чего-то кровавого. А вокруг них, вся земля усыпана белыми перьями и пухом. Отворачиваюсь.
Безумно долгий день. Наедине с темнотой. К вечеру, я знаю точно, разболится голова. Но к тому времени я уже выпью четыре бутылки пива и снова не буду понимать, от чего эта ноющая боль в висках. И придут другие мысли, и будет другое понимание мира. И я усну, опять ни в чем не разобравшись, на смятых простынях, под ворохом пыльных одеял. А завтра будет новый день, такой же, как все предыдущие.
– Отлично!..
Смотрю на водителя. Он с улыбкой кивает на пустынную улочку:
– Проскочили.
– Да…
Смело проносимся по прямой и выворачиваем обратно, на главную дорогу. Пробка остается позади.
Водитель довольно оборачивается:
– Кто хочет, тот всегда найдет…
Беда в том, что он прав. Людям нравится томиться в дорожных стопорах, грызть ногти, сжимать до белой боли рулевое колесо, дышать бензолом. Им нравится глядеть в окно, сквозь капли пота, на то, как доведенные до исступления водители, набрасываются друг на друга, будто смертельные враги. И когда первые капли крови орошают черный асфальт, в десятках рук появляются отнюдь не аптечки. Мобильные телефоны с камерами. И каждая мерзкая тварь с такой аппаратурой, спешит занять самое козырное место для съемки, лишь бы та вышла более насыщенной и красочной. И потом, вечером, у теплого огня, в семьях, они будут показывать этот ужас своим детям, своим мужьям и женам, и смеяться… Я видел это. На местах преступлений, на местах кровавых аварий. На страшных пожарищах, когда люди горели заживо. Жажду крови в глазах, желание созерцать чужую смерть. Я видел… Нет никого безжалостней человека.
Пока мы стоим на светофоре, в салон машины, сквозь щели, вползает удушливый запах гари. Одна из железных урн, около дверей какого-то модного бутика, полыхает, будто факел. Молодая девочка-продавец, на высоких каблуках, пытается потушить огонь, поливая мусорку из розового ведерка. Мне становится невыносимо смешно и тоскливо. Отворачиваюсь от окна, уставившись в пол. Водитель трогается с места.
– Какой дом?
– Двадцать два.
Странное, мистическое совпадение. Две двойки. Ее последние цифры.
Едем. На лобовом стекле появляются мелкие капли. Дождь. Угрюмое небо молчит, ни единого звука. Сворачиваем во двор. Счетчик накручивает последние метры пути. Наклоняю голову, рассматривая белые панели высотного дома. Синяя табличка проплывает мимо глаз. 22.
В номере ее подъезда и квартиры нет ничего необычного. Мертвые холодные цифры. Водитель паркуется на газоне, стирая мертвую траву в пыль.
– Доехали.
– Спасибо.
Он достает сигарету. Закуривает:
– Подождать?
Смотрю на часы. Нет…
– …не нужно.
– Как хочешь.
Пожимаю сухую ладонь и покидаю салон. И когда автомобиль отъезжает, я вижу ее на заднем сиденье. Темный профиль лица. Я не должен бояться идти туда. Но все же, непомерно счастлив, что буду не один.
Курю. Не чувствую времени. На улице не дождь – водяная пыль. Ее кривые волны накрывают меня с головой. Тяну пожелтевшую от никотина сигарету, что есть мочи. Легкие трепещут, будто крылья погибающей бабочки. Стараюсь не смотреть в сторону приоткрытой двери подъезда. Черная щель пугает и тянет.
Выпускаю дым из носа.
«Что сталось с миром…»
Поднимаю воротник. Железная дверь приближается. Безумно холодная, скользкая ручка в моей руке… словно… щупальца…
Вздрагиваю. Вхожу в сырую тьму.
6 этаж.
Еду в пропахшем мочой лифте. Чувствую, как приближаюсь к ее последнему пристанищу, перевалочному пункту страшной, никому ненужной жизни.
На лестничной клетке ее запах. Сладкий приторный аромат, въевшийся в стены. Он, словно сахарный зефир, вяжет мои больные зубы, заставляя стонать черные дыры кариеса. Но и противостоять ему – у меня нет сил.
Я знаю, как пахнет чужая любовь.
Черная дверь нависает надо мной, будто гроб. Она наглухо, крепко заперта и открывать ее, у меня нету ни малейшего желания… Но. Это мой долг… моя работа… рыться в чужом, испачканном кровью, белье. Сажусь на ступеньку. Рядом стоит жестяная банка, истыканная тонкими окурками. Разглядываю фильтры. Следы помады почти на каждом. Осторожно поднимаю пепельницу и вываливаю вонючие бычки на лестницу. Затхлый пепел взмывает ввысь, забиваясь в ноздри.
Нет. Ни одной мужской сигареты. Только дамские, тонкие «Vogue». Кидаю жестянку вниз по ступенькам.
Хозяйка приходит спустя четверть часа. Толстая, безобразная женщина, с огненно-рыжими кудрями волос. На ней черное пальто. На плечах – куски перхоти.
– Господи, свиньи какие… – говорит горлом. Видит рассыпанную пепельницу. Пухлые руки принимаются собирать окурки.
– Бросьте, это может быть полезным следствию… – Она не слышит. Сгребает ладонями заскорузлые бычки. – Женщина! – Замирает. Но все еще держит в руках горсти грязных фильтров. – Бросьте это!
Она разжимает кулаки – монстр, созданный из потеющих жировых складок.
– Вы из милиции?
– Да. Мне нужно попасть внутрь.
И, прежде чем она успевает спросить удостоверение, раскрываю красные корки перед ее лицом.
– Сибиряков Антон Владимирович… Угу-угу… Следователь…
Прячу документ от жадных, бесцветных глаз.
– Будьте добры, откройте дверь.
– Горе… – она говорит, но обрывается, глядя на меня. – Горе?
Мерзкая правда темного мира. В интонации, в белом языке, облизывающем сухие губы. В каплях пота. Является ли горем смерть ребенка? Существо, напротив меня, не знает ответа.
– Откройте дверь, – я слишком устал.
Ключ вращается в замке, скрипят петли. Я подхожу к черному зеву, не пытаясь противостоять его сладкой притягательности… Ступаю за порог, погружаясь во тьму. Здесь так холодно, Боже… почему здесь так холодно?! И пахнет не Оксаной. Воняет смертью.
Позади меня хозяйка квартиры щелкает выключателем. Под потолком вспыхивает пучок флуоресцентного света. Лампы жужжат, будто рой жирных мух на скотобойне. Меня передергивает, но даже такое освещение не способно изгнать мрак. Вижу его в углах. Под обувной полкой, за вешалкой. Он шипит и извивается, скалясь на каждое мое движение. Раненая змея, защищающая свое жилище.
Оборачиваюсь. Женщина не решается войти. Стоит в дверях. На бледном лице – древний ужас далеких предков. Инстинкт самосохранения.
– В чем дело?
– Я боюсь…
Она и вправду боится. Ее трясет. Мы словно попали в морг. Так схоже…
– Чего?
Знаю, что она не сумеет найти ответа, но… она находит:
– А вдруг она там? Сидит в своей комнате и не знает, что умерла…
Страх щекочет шею. Пытаюсь разгладить его ладонью.
– Этого не будет, – говорю ей грустным голосом. – Этого никогда не бывает.
Перед глазами плывут красные образы той ночи. Переломанное тело под колесами моей машины. Люди вокруг. Свет фар, бьющий в глаза острыми спицами. Трясущиеся руки. И белая упаковка антидепрессантов на водительском сиденье.
Ей было всего 14. И видит Бог, мне тоже хотелось, чтобы родители, придя домой, обнаружили ее перед телевизором, веселую и живую. Не знающую о своей гибели… Я всю ночь молился об этом, но увидел наутро только красные глаза ее отца.
– Мне ведь не обязательно идти туда?
Пожимаю плечами:
– Нет.
– Тогда я подожду здесь. Эта квартира… она плохая.
Нет. Мне искренне жаль, но плохими бывают исключительно люди. Сверяюсь с часами.
– Скоро приедут эксперты, им нужно будет с вами побеседовать. Не уходите раньше времени.
Вхожу во мрак единственной комнаты. Окно плотно завешано старой шторой. Подхожу ближе. Холод становится невыносимым. Замечаю, что края занавески приклеены к стене рваными полосками скотча. Осторожно берусь за ткань и дергаю – липкая лента отходит от стены вместе с побелкой. Дневной свет врывается в комнату, оголяя ее скромные околичности: продавленный диван, замызганный компьютерный столик, горбатый, древний шифоньер. На полу – узорчатый палас, зашарканный ногами до дыр. Оконное стекло разбито. Когда убивают проституток, мне приходится выезжать на места преступлений. Я захожу в их съемные квартиры и вижу обстановку, подобную этой. Места продажной любви, они выглядят именно так.
– Кем ты была, Оксана? – не говорю, безмолвно шевелю губами.
На столике стоит раскрытый ноутбук. Пришло время вновь открывать цветастую коробку. Включаю его. Жидкокристаллический экран мерцает мягкой синевой. Склоняюсь над компьютером. Курсор мигает в строке пароля. Еще один стальной крюк в мое тело. Тенденция моды или, действительно, что-то личное? От кого она защищалась этими черными точками? И, неужели, действительно верила, будто кому-то есть дело до ее глупых, детских тайн?
Ввожу несколько стандартных вариантов – от имени, до возраста. Клавиши скрипят от смеха. Система непоколебима. Она ждет только ее пальцев, ее слов, ее мыслей.
– Она умерла. И не придет к тебе больше.
Ноутбук ждет. Как прирученное животное, до самого конца.
В столе есть ящики. По левую руку от меня. Выдвигаю их один за другим – пустые. Все, кроме последнего. На дне, среди пыли и кожуры от семечек, лежит компьютерный диск в прозрачной коробке. На пластиковой крышке прыгающие буквы, выведенные фиолетовым фломастером.
МОЙ ДНЕВНИК.
Засовываю болванку в карман пальто. Ноутбук теряет важность, превращается в мертвые платы и железки. Оставляю его на растерзание экспертам, пускай грызут обглоданные кости. Выхожу в коридор. Жирная громадина все так же стоит в дверном проеме, загораживая путь. Выуживаю из пачки последнюю сигарету. Крепко затягиваюсь. Кольца белесого дыма медленно плывут к потолку.
– Вы знаете, что эта квартира была притоном? – Говорю спокойно. Держу ее тройной подбородок в прицеле своих черствых глаз.
Да. Она знала. Но не была причастна. Читаю все это по ее губам, намалеванным красной помадой. Они дрожат.
– Я… – противный глоток соплей. – Я не знаю…
Курю. Задумчиво и с улыбкой. Но не отпускаю лживого монстра из цепких объятий собственного взгляда. Она не сознается. Мне плевать. Или даже… жаль ее. Корысть убила в ней все человеческое, превратила в безликое создание, мертвое от собственной слепоты к миру. Да, мне очень жаль это странное, несчастное существо.
– Что у вас вместо сердца? – задаю тот единственный вопрос, который может хоть что-то изменить. Но большие глаза смотрят на меня в недоумении и страхе. И я протискиваюсь в подъезд.
– Дождитесь группу, – кидаю ей через плечо, в то время как мой палец уже вызывает лифт. – Непременно дождитесь…
– Да…да…конечно…
Двери с гулом раскрываются.
– Дождитесь…
Потная ладонь в кармане держит пластмассовую коробку диска. Пускаю дым из носа и захожу в вонючую коробку лифта.
На улице темнеет. Сумерки перемешиваются с гарью предстоящей ночи. Холод тянет тиски все сильней.
Куда ушло время?
Осматриваюсь.
«Мама, что это?..»
Эхо памяти. Детский голос. Удивление и страх маленького сердца.
«Просто снег, сынок»
«Снег…»
Белый мир. Моя первая встреча зимы. Серебряный холод в ладонях.
– Просто снег…
В домах загораются окна. Сотни желтых точек вокруг, как будто где-то здесь, в центре, под моими ногами, кроется сила немыслимого притяжения. Словно вся звездная пыль, все пульсаторы и метеоры стремятся служить ей здесь и сейчас. Ей одной. И я… готов.
Иду. Сливаюсь с ночными огнями мегаполиса. Мимо людей, мимо машин, к китайскому ресторану, что прячет свои двери в одном из многочисленных проулков города. Часы на руке учащают стук каблуков, я почти бегу.
Она ждет меня у ярко-красных дверей, под вывеской, иероглифы которой горят попеременно и тускло. Красивая женщина с тонкой шеей и крутыми бедрами. В черной юбке, готовой задраться на талию при первом моем желании.
– Лера… – шепчу на ходу ее имя. В висках пульсирует кровь, на лбу выступает пот. Я слишком много курю. Тянусь за сигаретой в карман, но нащупываю только пустую пачку. Сминаю ее в кулаке.
– Антон! – она видит меня и улыбается. Машет рукой.
Подхожу. Облизываю пересохшие губы:
– У тебя нет сигареты?
Она смеется:
– Нет. В жизни не курила. Забыл?
Голос, полный счастья. А я уже сутки ничего не ел.
– Пойдем, поужинаем…
Беру ее под руку и тащу в ресторан…
…диван скрипит. В такт нашим плавным, медленным движениям. Я беру ее снова и снова, в темноте съемной квартиры. Ее ноги на моих плечах. Стоны и изгиб спины. Вхожу так глубоко, что ощущаю жар ее внутренностей. Ногти впиваются мне в спину. Она шепчет.
– Еще…
И я даю ей то, чего она так просит. Свою любовь.
Она вскрикивает, напрягается, и теплота заливает мои бедра. Ногти срывают кожу со спины, кровь тонкими ручейками струится по телу и падает вниз. На белоснежные простыни, мгновенно въедаясь в их тонкую грань. Я продолжаю двигаться, продолжаю раздавать свою, обжигающую холодом, любовь.
Диван скрипит. Как лестница, там, в подвале. Ее губы у моего уха.
– Любимый…
Сжимаю ее крепкие ягодицы.
– Милый…