Читать онлайн
Мой город 5. Инвалид

Дмитрий Боррони
Мой город 5. Инвалид

Глава 1.
Новые Русские: неформалы

Вероника Васильевна уже шла по улице в приподнятом настроении. Получив гонорар за статью, она была рада этому событию. Ведь в начале девяностых двадцатого века все зарплаты задерживали на год, а то и больше. Никто не знает, каким способом выжила экономика России? Очевидно, за счет повальной безработицы, хотя если так, то кто же трудился на благо отечества? Непонятно. Но вернемся к Веронике. Где она сейчас? А вот она. Сидит на лавке возле кинотеатра Пушкина, и о чем-то думает. В ее руках был свежий номер журнала «Молодежь против». Хотя против чего она была против, эта молодежь, было неясно. На пушкинской площади играла музыка. Двадцатилетние подростки, одетые в черт знает что; Мальчики в какие-то нелепые брюки, и рубашки какого-то непонятого фасона, очевидно зарубежного производства. Прически, ну тут и говорить не о чем. Девочки. На них были одеты мини-юбки. Кофточки, из которых была видна грудь, и сама просилась потискать ее. А на ногах, как и у мальчиков, так и у девочек были надеты заграничные кроссовки. Те и те смеялись и курили. Пили вино и водку, и ругались матом. Перемена дала свой результат. Общество просто деградировало, и продолжает деградировать сейчас. Просто никто этого не понимает, а если понимает, то ничто не хотят делать с этим. Один парень, увидев сидящею на скамейке Веронику, крикнул словно издеваясь.

–Во! Глядите! Юбка сидит, думает? – вся компания рассмеялась. Затем он крикнул. – Эй! Тормоз, я к тебе обращаюсь! – затем он под нос плюнул. – Чувырла. – затем он снова крикнул. – Твое время прошло! Что сука! Сидишь? Дома небось миллионы лежат. – затем он крикнул. – Эй, я к тебе обращаются, швабра! Где миллионы?

–Да что с этой сукой говорить? – раздался чей-то женский голос. – Не видишь Сань, она не из наших.

–А мне плевать. Ишь, какая краля сидит! Читает? Сразу видно из тех, интеллигентка сраная. – затем он обратился к какому-то парню. – Эй, коришь, наливай. Сейчас она с нами за свободную жизнь выпьет.

Коришь налил стакан водки, и протянул его своему корешу, Сани.

–Держи.

Тут сидящая рядом девка, с призрением сказала:

–Да она небось и сигареты никогда не пробовала курить? – и закурив одну сигарету, она бросила. – Сука. – и сделав затяжку, она сказала. – Блин, водки хочу, и взяв бутылку водки, начала пить из горла. Затем поставив бутылку на скамейку, сказала. – Вот так надо. – затем она обтерла губы рукой, и сделав затяжку, крикнула. – А ты так можешь?

Тут все увидели, как женщина встала с лавки и пошла прочь.

Вслед ей эта компания что-то кричала. Но Вероника уже не слушала их. Признаться ей было все равно. Она знала, что то, что она написала в этом журнале, поймут единицы, а остальные просто проигнорируют это, и будут жить дальше, как неформалы – граждане новой России. Сейчас она шла к себе домой, домой, где ее ждали Лена и Вера. Она взяла их к себе, чтобы помочь им. Помочь выйти из этого положение, в которое они попали. И в это время ее сотовый зазвонил. Вероника взяла трубку сотового, и нажав кнопку вызова, спросила:

–Это кто?

Вслед компания сидевших на лавке у кинотеатра Пушкина, что-то еще долго обсуждали, куря и пив водку, они говорили о ней, о Веронике. Об этой женщине, которая только что ушла с Пушкинской площади. Они не знали, кто была эта женщина? Откуда она пришла? Они просто видели в ней просто тупую стерву. Стерву, которой не место в их обществе. Ведь они так если можно сказать, люди новой России, а она прошлое. Что ж, время рассудит, кто прав в этом споре классовых различий. Ведь те, кто считает себя неформалами, на самом деле просто недоразвитые и больные. Ведь сколько ни говори, дай человеку свободу, он просто не знает как с ней поступить, и гуляет в свое удовольствие. А когда погуляет, поймет, если, конечно, поймет, что есть на самом деле, свобода.

Итак, поговорив по телефону, Вероника Васильевна услышала длинные гудки в свой сотовой. Вероника Васильевна задумалась. Она не знала, что ей делать? Идти туда, и узнать, что говорили ей по телефону или оставить все так все есть? Но все же… что произошла далее, но об этом уже было написано в книге; Мой город 4: история их жизни.

Сейчас, я расскажу, что произошло с этими выродками, их больше никак не назвать. Неформалами свободной России, и узнаем, что произошло с ними, а с Вероникой мы встретимся позже.

Итак, начнем. Когда Вероника Васильевна скрылась из виду. Коришь сказал:

–Эти тормоза жить мешают. Все развалили, сволочи.

–И не говори. – согласилась курящая девка. – Эти ублюдки все насмарку пустили. – затем она предложила. – Погуляем!

–А почему бы и нет? – согласился Саня. – затем он поинтересовался. – Куда пойдем?

–Да что, в Москве нечем заняться что ли? – ухмыльнулась пьяная девка. – Всегда найдется чем заняться, – сказала она, и добавила. – Надо только захотеть.

Коришь поинтересовался:

–Чем?

–Да что думать? – пробурила пьяная девка, и предложила. – Ай да электрички бомбить. – затем она добавила. – Поразвлечемся.

–А что, – согласился Коришь. – пойдем, по бомбим, – затем он добавил. – Развлечемся.

Саня с явной гордостью за самого себя добавил:

–Вчера у меня целый вагон задохнулся. У меня еще дымовые шашки остались, знал, что пригодятся.

–Ну решили, – сказала девка. – поедим, развлечемся.

–На какой вокзал?

–Сань, а не все равно? – она сделав паузу, предложила. – Ай да на Казанку.

Остальные согласились, и допив горячительные напитки они пошли к ближайшему метро, коих на площади Пушкино их три.

Прошли дни. Среда. За окном хорошая погода. Солнце светит ярко. На улице играли дети. Взрослые спешили по делам. Все казалось хорошо. Но что-то в этот день было ни так. Что-то сегодня изменилось. Вы спросите что? Я не знаю. Впрочем, для героини этой истории был не лучшей день.

Какая-то девочка очнулась лежащая на кровати. Она не знала где она? Она не помнила, что с ней произошло? Она вообще ничего не помнила. Сейчас, лежа на кровати, в палате больнице, она не могла вспомнить, что с ней произошло? Она сейчас не знала этого, и лишь чувствовала, что с ней что-то ни так. Что-то не хватало. Ее тело было как будто неполноценное. Какой-то или каких-то его частей недоставало в нем. Она хотела посмотреть на себя, но не могла. Ее тело было парализовано. Она была подключена к какому-то аппарату, и была по напичкана всяческими контактами. Она не знала, что с ней? Как она здесь оказалась, и вообще, что произошло? Почему она здесь, и где ее друзья? Тут она захотела пошевелить ногами. Попробовать встать если это возможно? Но это не было для нее теперь возможным. Она больше не чувствовала своих ног, их словно не было вовсе. В этот момент она ужаснулась. Ей на секунду показалось что ей показалось что у нее не было ног. Она подумала, что она ошиблась, и ноги у нее есть. Она снова захотела пошевелить ногами, но и в этот раз это не представляло никакой возможности. Она просто их не чувствовала. Сделав невероятные усилие, она приподняла голову, и откинув край одеяло левой рукой, она увидела ужасную картину. Ее правой ноги не было вовсе, а левая болталась как обрубок, и заканчивалась где-то чуть выше коленного сустава. Она снова прикрылась одеялом и в тот же миг разревелась. Она разревелась горькими слезами. Она так и не могла понять, как это произошло? Она не помнила ничего из того дня, когда она потеряла ноги. Все было словно во сне. Ей казалось, что она вот-вот проснется, и этот сон закончится. Ущипнув себя за руку, она поняла, что это не сон. Все то, что произошло с ней, реально. Она лежит здесь, на койке, и это реальность. Тут она вспомнила о Кореше и Сани. Она не знала, что стало с ними? Где они сейчас? Может быть они, как и она, лежат в палате с недостающими конечностями, или уже в морге? При этой мысли ее охватил ужас. Теперь она вспомнила, что они пошли на казанский вокзал, и выехав из города стали… при этом одном воспоминании у нее побежали мурашки по всему телу. Она не помнила, что с ней произошло, но с чего все началось она помнила. Тут она вспомнила, что сама предложила поехать на вокзал, отвести душу, и очевидно они там погуляли. Но что произошло с ней, и где ее друзья? Этого она не знала.

В это самое время в палату вошел врач. Он увидел, что девочка пришла в себя, и подойдя к ней, сказал:

–Мы думали, что Вы еще поспите.

Девочка посмотрев на доктора, тихо спросила:

–Что со мной? Где мои ноги?

Доктор тихо сказал:

–Для начала, здравствуйте.

Девочка тихо произнесла:

–Здравствуйте доктор. – затем она снова спросила. – Где это я? Где мои ноги?

Доктор присев возле нее, представился:

–Меня зовут доктор Бедов, Илларион Романович. – затем он сказал. – Вы находитесь в Раменской городской больнице. – затем он спросил. – Вы что-нибудь помните?

–Нет, – ответила девочка. – ничего не помню. – затем она спросила. – Где мои ноги? Что произошло?

–Что произошло я не знаю. – ответил доктор Бедов. – Но Вас доставили к нам без документов, прямо с железнодорожного полотна.

Девочка удивилась:

–Что значит с железнодорожного полотна?

–Очевидно, – предположил доктор. – Вы с друзьями решили покататься на самой электричке. Прицепившись к ней, вы просто не удержались, и сорвались на проходящий мимо поезд. – он сделал паузу, и добавил. – Я удивляюсь как Вы вообще остались живы? – затем он продолжил. – Вашу левою ногу, к сожалению, не удалось спасти, – он сделал долгую, тяжелую паузу, и добавил. – а правою удалось сохранит только частично.

Девочка умолкла. Ей нечего было что сказать. Она не помнила того, что произошло с ней? Тут она спросила:

–А два мальчика, – не зная, что она услышит в ответ, с опаской спросила девочка. – что с ними?

–К сожалению одного спасти не удалось, – сказала доктор Бедов. – а второй в реанимации. – сказал он, и добавил. – к сожалению у него нет ног и рук. – затем он сказал. – Если он выживет, то станет ничем.

–Это как?

–Ну как Вы думаете? – ответил доктор Бедов. – У него нет обеих ног, и одна рука. – он сделав паузу, добавил. – Ну какая тут жизнь?

Девочка поняла, что хотел сказать доктор Бедов.

–Да, это не жизнь. – согласилась она с ним.

–Так что же Вы ищете приключений на свою голову? – вопросил Илларион Романович. – Что Вам дома-то не сидится? – укорял он ее. – Все приключений жаждете, а о последствиях не думаете. Вот Вы, Вам бы учиться и радоваться жизни. Вместо этого Ваша жизнь кончина. Что Вы теперь увидите? Четыре стены и кровать? Да – уж, перспектива. Ну ладно. – перевел он разговор на иную тему. – Как Вам дальше жить, мня не касается. Займемся лучше Вами. – Затем он спросил. – Как Вас зовут?

Девочка напрягла память, и вспомнив свое имя, она ответила:

–Марья.

–А полностью?

–Марья Анастасиевна Мщэртц.

–У Вас родные есть?

–Да. – ответила Марья. – Есть?

–Как с ними связаться?

–Можно позвонить.

–Какой у них номер телефона?

–495-575-79-92.

–Кого спросить?

–Олеся.

–Она Вам кто?

–Сестра.

–А мать?

–Мать? – Марья, сделав паузу, сказала. – Есть мать. – она, сделав тяжелую паузу, сказала. – Лучше позвоните сестре.

Видя, что Ядвига не хочет говорить о своих родителях, он сказал:

–Хорошо, сестре так сестре.

Прошли сутки, и в больницу вошла женщина. Эта была Олеся Анастасиевна, сестра Марьи Родионовны Мщэртц

Она прошла в палату своей сестры, и увидев ее лежащей на кровати, сказала словно плюнула:

–Ну что, доигралась?

Марья ответила:

–Недовольно сказала:

–Развлеклись:

Олеся Анастасиевна спросила:

–И что дальше? – затем она сказала. – Я на сносях, скоро рожу. – затем она добавила. – Мне что, помимо того, что ребенка воспитывать, так и за сестрой утки выносить что ли?

–Я знаю, Вы меня все ненавидите. – сказала Марья. – И я обойдусь без Вас как-нибудь. – затем она сказала словно хотя ее принизить. – Я знаю, таких как мы, неформалы, Вам в тягость. Вы живете праведно, а нас Вы ненавидите за то, что мы ни такие как Вы.

–Какая чушь!

–Это ни чушь. – ответила Марья Анастасиевна. – Это так. – затем она скинула с ног одеяло, и Олеся Анастасиевна увидела торс своей сестры. – Ее правой ноги не было вовсе, а левая болталась как обрубок, и заканчивалась где-то чуть выше коленного сустава. – Вот. – сказала она. – Теперь Вы довольны?

–Здесь не на что смотреть. – ответила Олеся Анастасиевна. – Здесь плакать надо. – затем она сказала. – Мне горько стыдно за сестру. – она, сделав паузу, добавила. – Все как все, только… – она кинула на сестру презрительный взгляд, затем сказала. – Одна только…

–Да. – согласилась Марья. – Вы меня ненавидите, что ж, это Ваше дело. Я ничего не прошу, просто заберите меня отсюда, когда меня выпишут.

–И куда я Вас возьму?

Марья пожала плечами.

В это самое время, в палату вошел доктор Бедов, Илларион Романович. Он увидел пришедшую к Марье, Олесю, и сказал:

–Я рад что Вы пришли. – затем он, обретясь к Марье Анастасиевне, сказал. – У меня для Вас хорошая новость.

Марья, посмотрев на доктора Бедова, спросила:

–Какая? – затем она с горькой иронией добавила. – Вы что, мне новые ноги пришьете?

Илларион Романович развел руками:

–Этого, конечно, мы сделать несхожем. – с горечью сказал доктор. – Это мы не сможем сделать, даже если захотим. – затем он добавил. – У Вас нет правой ноги, а левая, только ее половина. – затем он сказал. – Мы, конечно, можем сделать Вам протез на левою ногу, но костыли все равно будут с Вами. – Он сделал грустную паузу, и продолжил. – Но я пришел не по этому поводу.

Марья спросила:

–А что тогда?

Тут доктор Бедов сказал радостную весть:

–Вы беременны.

–Что? – удивилась Олеся Анастасиевна, и переспросила. – Что она, и как, будто не веря своим ушам, спросила. – беременна?

А Марья, удивленно выпучив глаза на доктора, вопросила:

–Беременна?

–Да. – подтвердил Илларион Романович. – Вы беременна. – затем он сказал. – поверьте, это чудо!

В это самое время Олеся Анастасиевна потеряла сознание, а Марья, раскрыв от удивления рот, не могла вымолвить ни единого слова. Она тут подумала: «Что это? Ирония судьбы? Насмешка? Как я смогу вырастить и воспитать ребенка? Ведь теперь за мной нужен уход. Что ни говори, но я теперь на всю свою жизнь буду прикована в лучшем случае к инвалидному креслу? Я не смогу ходить, лишь кататься в кресле. А за ребенком нужен уход. Менять пеленки, кормить, воспитывать. Что это? Ирония судьбы? Насмешка? Жестоко». Тут она поняла, что она думает о том, о чем никогда не думала. Что-то изменилась в ней. Она уже была ни той девочкой-неформалкой, которая на всех начхала, которая пила и курила, когда ей захочется. И на всех начхала. Ни в грош никого не ставила. Все это куда-то исчезло, и вместо этого появилась рассудительность, осознание того, кем она была. Что делала? Она заботилась только о себе, и не о ком больше. Сейчас же, когда она потеряла обе ноги, она осознала, что ее жизнь была бессмысленной. Сейчас, если доктор Бедов не лжет, если она действительно беременна, то ей в первую очередь нужно решить, оставить ребенка и вырастить его, при этом зная наверняка, что и ей понадобится помощь, или сделать аборт, и никогда не рожать. Ведь порой воспитывать ребенка ходячем мамам сложно, что уж говорить о… Хотя, порой люди не понимают, что они делают? Им потерять ту или иную часть тело ничего не стоит. Они смеются, как было классно, снимают на видео, и загружают в WWW.YouTube.com. Безумцы, другого слово не подберешь. Впрочем, это их дело. Ни будем строго судить безумцев. Вернемся к Марье. Сейчас, когда все это произошло с ней, и услышав эту новость, она не знала, что и сказать. Лишь доктор, увидев ее непонимающий вид, словно иронизировав сказал:

–Поздравляю, Вы скоро станете матерью. – затем он вышел из палаты, и закрыв за собой дверь, тяжело вздохнув, словно сочувствуя будущему ребенку и его матери, произнес. – Дура. – затем он снова вошел в палату. Он увидел смотревшую в окно Марью, и рядом с ней сидевшую Олесю Анастасиевну. Не дав вымолвить ни единого слово, он сказал. – Я вижу, Вы повеселели! – затем он сказал. – Что печалиться? – обратился он к Марье. – скоро Вы станете матерью. – и добавил. – Вам не печалиться, а радоваться надо!

Тут Олеся Анастасиевна не сдержала свои негодования:

–Вы что, издеваетесь? – крикнула она что есть силы. – Вы что не видите, что сестре плохо!

Доктор Бедов посмотрев на Марью, совершенно серьезно сказал:

–Многие люди теряют какие-либо конечности, но жизнь на этом не кончается. Мы живем дальше и помнем о своих ошибках. – затем он добавил. – Вам дан шанс на лучшее. Конечно, это не та жизнь, на которую Вы надеялись, но поверти доктору, который на своем веку видел многое. Счастье не в том, что всю свою жизнь, которую люди порой бесцельно живут, жизнь – это жизнь, в которой мы делаем что-то полезное в этой жизни. – затем он добавил. – Этот ребенок, тот лучик надежды на светлую жизнь, которую Вам уготовлена. – затем он добавил. – Может он станет защитником отечества, или будет сидеть в белом доме, в правительстве. Кто знает, кем о станет.

–Ну Вы и негодяй. – сказала резким тоном. – Вы видите, в каком она состоянии?

–Вижу. – ответил доктор Бедов. – Я вижу, что Марья так и не может понять, что это такое, жить без ног.

–Да. – согласилась Олеся Анастасиевна. – Не знает. – затем она сказала. – И не знала бы, если… тут из ее глаз потекли горькие слезы. Она не знала, почему она плачет? Она никогда в своей жизни не плакала. Ей было жалко кого-нибудь, но так переживать? Она не понимала, почему это с ней? Ведь она всегда ненавидела свою сестру, призирала ее. А их мать вовсе бросила Марью на произвол судьбы. Выгнав из дома, она не жалела об этом. Ведь Марья сама выбрала свою жизнь. Так считала их мать, и больше о ней не вспоминала. Что тут скажешь? Пожалуй, ничего.

Тут Илларион Романович сказал:

–Рад, что Вы любите свою сестру Олеся Анастасиевна.

–Что? – возмутилась Олеся Анастасиевна, и почувствовав себя оскорбленной, залепила доктору Бедову пощечину. При этом она сказала. – Я всегда любила свою сестру. – затем она, посмотрев на сестру, добавила. – Рожай, мы вместе его воспитаем.

–Что ж, – начал доктор Бедов. – Теперь я спокоен. – затем он сказал. – Я думал, что вы Олеся Анастасиевна бросите свою сестру. Но, я ошибся.

Тут Марья удивленно спросила:

–Это что, был только спектакль? Значит я не беременна?

–Беременна. – ответил доктор Бедов. Затем он сообщил. – Срок, две недели. После чего он поинтересовался. – Вы знаете кто отец Вашего ребенка?

Олеся Анастасиевна, вопросительно посмотрев на сестру, поинтересовалась:

–Кто?

Тут Марья спросила доктора Бедова:

–Кто из парней умер? – затем она как бы напомнила. – Вы сказали, что одного спасти не удалось, а второй в реанимации.

–Мы не знаем, как их зовут. – ответил доктор Бедов. – у них так же, как и у Вас не было при себе паспортов. – затем он осторожно поинтересовался. – Это кто-то из них?

Марья напрягла память. Она не знала кто мог бы быть отцом ее ребенка? Ведь она имела связь со всеми своими друзьями, а их было немало.

–Я не знаю. – призналась она и предположив. – Возможно, это коришь, а возможно и Саня. – затем она секунду подумав, сказала. – Вроде я ни с кем больше не спала?

Тут Олеся Анастасиевна поняла, что ее сестра, Марья, не знает кто отец ее ребенка? Да и доктор Бедов признаться вряд ли мог чем-то помочь в этом.

Тут Олеся Анастасиевка, взявшись за живот, почувствовала, что у нее отходят воды. Она рожает! Что делать?

–Доктор! – неожиданно воскликнув, она добавила. – Я сейчас рожу.

Доктор, посмотрев на Олесю Анастасиевну, тотчас же выбежал в коридор, и через минуту вернулся с санитарами, которые привезли с собой каталку. Они положили Олесю Анастасиевну на нее, и вывязав из палаты, повезли к лифту.

Тут надо пояснить, в чем был здесь прикол или трагедия Раменской больницы. Дело в том, что в те времена роддом находился в лесу, недалеко от станции Фабричная, а хирургия, впрочем, как и кардиологическое отделение, около Раменского Борисоглебского озеро, на другом конце города. Так что, добраться от одной больнице до другой, можно было только на машине. Так что пришлось бедной роженице поехать на скорой помощи, в другую часть города. А ехать туда без автомобильных пробок было не менее десяти – пятнадцати минут. Интересно, что может произойти за это время с роженицей? Итак, вернемся к Олесе Анастасиевне, и ее родам. В следующей главе, а пока…

Марья лежала на кровати. Она только что поговорила со своей сестрой, и винила себя за то, что у той от стресса пережитого ей начались преждевременные роды. Она думала о том, что не позови ее, ее сестра была бы в порядке, и никаких преждевременных родов у нее не случилось бы. Она винила себя в том, что произошло с ней. Она этого не хотела, но это произошло. Тут она подумала, что от нее одно горя. Что она сделала в жизни? Ничего. И уже ничего не сделает никогда. Это просто невозможно? Как что-то можно будет сделать, если нет ног? Тут образованные порой никому не нужны, а инвалиды, подавно.

Вот был такой случаи. Одна девочка закончила институт. Знала много чего, а на работу устроиться не имеет возможности. Вы спросите почему? Ей отвечали везде: Ваше специальности в России нет, езжайте за границу, там она есть. А порой посмотрят в диплом об образовании, и увидят там такую фразу: учился платно. Так на кой нам такой специалист? У нас и без него купивших свои дипломы полно, и учиться не надо. Купи, и все. Профессия есть. Я уж не говорю об образовании по компьютеру или зачет по телефону. Смешно.

Но вернемся к Марье Анастасиевне. Что с ней?

Думая обо всем этом, она не находила себе место. Ее желание было простое, вернуть все назад. Но этого уже было сделать нельзя. Она лежала на больничной койке. Ее правой ноги не было вовсе, а левая болталась как обрубок, и заканчивалась где-то чуть выше коленного сустава. И это был неопровержимый факт, горькая правда жизни.

Глава 2.
Авария и рождение

Итак, Олеся Анастасиевна ехала в машине, или как ее еще называют, в карете скорой помощи, в роддом, который находился в те времена, в лесополосе на станции Фабричная, возле Раменского медучилище. Не знаю, почему не приняли у нее роды в хирургии? Наверное потому, что просто не захотели брать на себя ответственность. Впрочем, и на этот вопрос нельзя ответить однозначно. Может быть принимать роды в хирургии не умели, только резать человека, и отнимать у него конечности. На это и учиться не надо, чтобы оттяпать часть тело. Раз, и готова. Легко и просто, не правда ли?

Но вернемся к скорой помощи, и дороги в роддом. Поездка была легкой, к счастью, Олесе Анастасиевне на дороге было мало машин. Выехав из больничного участка, они поехали по улице Чугунова, и выехали в микрорайон Холодова. Проехав далее, они остановились на перекрестке, и когда загорелся зеленый свет, то они повернули налево, и въехали на мост. Этот мост находился между станцией Фабричная, и пл. 47 КМ. Это был и остается единственный мост, по которому можно переехать, с одной стороны, на другую, минуя железнодорожное полото. Проехав его, и оказавшись на другом конце моста, водитель скорой помощи был вынужден остановиться, так как проехать далее было невозможно, из-за небольшой аварии в которой пострадали люди. Дело в том, что при въезде на мост, ехавший из города Бронниц, на скорости более двухсот километров в час, черный джип протаранил разворачивающеюся на круге, который служит вроде самим перекрестком, большую фуру дальнобойщика, ехавшего из города Жуковского. Итак, как это был единственный разворот, движение встало. Джип, влетев в фуру, превратился в большую лепешку. Все находившиеся в джипе погибли на месте. А фуре хоть бы что, только вмятина на лестнице, и все. Можно конечно было как-то разъехаться, и хоть как-то нормализовать движение, но этого сделать было нельзя, так как по закону, до прибытия тогда еще ГАИ, движение запрещено. Поняв это, водитель скорой помощи хотел развернуться или поехать задним ходом, но это сделать ему не удалось, так как позади него уже стояли с сотни автомобилей, и ни то, что развернуться, но и дать хотя бы на сантиметр задний ход не представляло ни капли возможном.

Водитель черкнулся:

–Черт Вас всех побери! – затем он добавил. – Давеча тоже вез одну тут, так той ноги в конце концов оттяпали. Не спасли. Да она сама виновата. Прицепилась сзади к электричке со своими так называемыми друзьями, и не удержались. А ехавший навстречу скорый или товарняк, позаботился об остальном.

Услышав эти слова, Олеся Анастасиевна озабоченно поинтересовалась:

–А как ее звали?

–Кого? – не понял водитель. – Вы это о ком?

–О той несчастной, которая под поезд попала?

–Несчастной? – ухмыльнулся водитель, и словно проигнорировав вопрос Олеси Анастасиевны, продолжил. – Скорей уж пьяной чем несчастной. – иронизировал он. – Когда мы к ней приблизились, – продолжал он свой рассказ. – Так все почувствовали тотчас же как от этой, с позволения сказать девушке чистым алкоголем несло, и табаком тоже. – затем он сказал. – Когда мы к ней подошли, она лежала на земле, и что-то бормотала в нос. – затем он продолжал. – Она не понимала, что с ней произошло? Она думала, что все еще она едет, прицепившись к электричке. – затем он равнодушно добавил. – Конечно мы отвезли ее в ЦРБ, но, – тут он умолк, а затем с грустью кинул. – Уж лучше б она умерла, – затем он добавил. – Теперь до конца своей жизни в инвалидном кресле кататься будет. – затем он словно поняв, что женщина его о чем-то спросила, поинтересовался. – Вы что-то спросили?

–Да. – сказала Олеся Анастасиевна из последних сил. У нее уде отошли воды, матка была открыта, и вот-вот должен был появиться ребенок. Она задала повторный вопрос. – Как ее звали? – и в это время у нее начались схватки. Врачам не оставалось ничего, как принять роды в машине скорой помощи. Водитель ответил:

–Ее звали…

В это самое время, у Олеси Анастасиевны произошла вторая или третья схватка. Она понимала, что она вот-вот родит, и понимая это, она с трудом спросила еще раз, впрочем, это был скорее не вопрос, а вопросительный союз, заданный как вопрос:

–Как?

–Я не знаю. – признался водитель. Затем он сказал. – Она была без документов, а ее друзья, двое пьяных парня, тоже не имели при себе никаких документов. – затем он обратился к врачу, и попросив у нее как бы подтверждение, спросил. – Вероника Платона Вы там были? – затем он сказал. – Скажите, верно я говорю?

–Да. – ответила принимающие роды женщина-врач. – Вы все правильно говорите. – подтвердила она. – затем она сказала, признавшись. – Мы даже не хотели их брать, думали, что они умрут. Нет, не умерли. – плюнула она, и выругнулась. – Сволочи. Нажраться до усрачки, наркоманы проклятые, а потом спасай их жизни. Хоть бы передохли все эти нынешние неформалы. – ругалась она, злясь, и вспоминая былые времена, продолжила. – Вот в наше время, попробуй пьяным на улице показаться, так пятнадцать суток сразу получишь, а о том, чтобы так запросто расставаться с жизнью, и речи не шло. Все жить хотели, и жили. «Работали и жили», – затем она сказала. – При КПСС не было ни то, что разговора на эту тему, я имею в виду такое безобразия как сейчас творится не было никогда. – затем она сказала. – Лишь во время революции и в тридцатые года мода была с жизнью расставаться. Но те времена сгинули в лету, сейчас? – не было ничего что можно было добавить к сказанному, и Вероника Платона как бы в подтверждение своих слов, спросила у водителя. – Ведь я права? Вась, подтверди.

Вася гордо и непринужденно равнодушно, сказал одно слово:

–Точно. – причем он его сказал гордо и непринужденно. Считая себя правом, добавил. – Тогда не побалуешь. Все знали свое место, и ничего, жили хорошо, – затем бросил. – не жаловались?

В это самое время Олеся Анастасиевна разрешилась от бремени. На свет появилась маленькая девочка. Она была прекрасна. Ее лицо светилось как новорожденное солнце. Ее улыбка словно говорила, что солнечный свет всегда будет в ней. Она смотрела на свою уставшую от родов мать, и видела на ее лице счастье. Она видела, что лицо ее матери было счастливо. Глаза матери были счастливыми. Вероника Платона посмотрела на маленькое чудо, и обернув ребенка в чистую пристань, которая находилась в ящике машины на тот случай, если пациент станет кровоточить, и ему понадобиться чистая простыня. Затем она дала новорожденную матери, и та, приняв ее, не могла на нее налюбоваться.

Вероника Платона сказала:

–Покормите ее.

Олеся Анастасиевна дала новорожденной свою грудь, а водитель Вася сообщил в роддом что в скорой прошли роды, а они так и не могут приехать в роддом, из-за аварии, которая перекрыла все движения по мосту. Он попроси помощь, но ему ответили, что скопление машин у них такое, что приехать не представляется никакой возможности. Ну что тут поделаешь? Остается только ждать.

Олеся Анастасиевна дала новорожденной девочке грудь, а Вероника Платона поинтересовалась:

–А отец знает где Вы сейчас?

Этот вопрос заставил Олесю Анастасиевну задуматься. Она не хотела вспоминать про отца своего ребенка. Ведь его и не было вовсе. Олеся Анастасиевна сказала:

–Отца нет, и не было вовсе.

–Это как? – удивилась Вероника Платона. – Насколько я знаю, и еще не изобрели способа иного, как зачатие вдвоем, а не от духа святого.

–Это так. – согласилась Олеся Анастасиевна, и горько добавила. – Иного способа не изобрели. – в голосе Олеси Анастасиевны слышалось отчаяние, какая-то грусть и тоска. Затем она добавила. – Даже в ЭКО и то есть отец.

Тут Вероника Платона догадалась что произошло с Олесей Анастасиевной, она осторожно поинтересовалась:

–Вас изнасиловали?

Олеся Анастасиевна ничего не ответила. Она кормила грудью новорожденную, и улыбалась ей словно игнорировал вопрос Вероники Платоны, приговаривая:

–Моя девочка. Только моя и никого другого нам не надо.

Вероника Платона осторожно поинтересовалась:

–А как Вы ее назовете?

–Я? – задумалась Олеся Анастасиевна. – Вы спрашиваете, как я ее назову? – она на секунду задумалась, затем задумчиво сказала. – Я назову ее, – тут она снова на секунду задумавшись, произнесла ее имя. – Диана. – затем оно пояснила. – Так же, как и принцессу Диану. – затем она сказала. – Она мой кумир.

–Диана. – тихо сказала Вероника Платона. Затем словно попрекая ее таким именем, с явной издевкой, добавила. – Хорошее имя. – затем с явной иронией она добавила. – Самое главное, современное.

Заметив, что Вероника Платона недовольна тем, как она назвала свою дочь, поинтересовалась:

–Что-то ни так?

–Все так. – недовольно ответила Вероника Платона. – Просто, – продолжала она. – сейчас что не гляди, русские имена уходят в небытие. – затем она добавила. – Скоро все имена станут заграничными. Куда катится Россия? – она тяжело вздохнула, и недовольно добавила. – Скоро и русских имен не останется.

Олеся Анастасиевна спросила:

–А Вы хотели бы чтобы я назвала дочь Феклой или как в Графе Калиостро, там есть одна героиня, Парашей зовут. Так что, Вы хотите, чтобы мою дочь Парашей звали? Да и не звали вовсе, а лишь кликуха была у нее. Так лучше из дома тогда не выходить. Будут все вслед кричать: он Параша идет, дерьмо несет.

Вероника Платона ответила:

–Затем же так?

–Затем. – недовольно выкрикнула Олеся Анастасиевна. – Как хочу, так и назову дочь, и Вы мне не указ. А что касается русских имен и иностранных, то гарантирую Вам, что русских имен скоро и не услышишь вовсе. Он сколько с востока приперлись. «Одни Саремы и Абдулы с Зульфиями», – затем она сказала. Скоро от России только название и останется, а Русские переведутся вовсе. – затем она сказала. – Вы бы лучше до роддома спокойно довезли, или в хирургии оставили. «Я там родила», – затем она сказала. – а не в машине.

В это самое время на мост въехала машина скорой помощи. Она доехала до коллег, и из нее вышли двое врачей. Они вошли в другую скорую помощь, и поняв, что произошло, сказали, что они отвезут мать с ребенком в роддом, правда продеться ехать через станцию Задорнова, где был Сафоновский переезд.

Олеся Анастасиевна возмущенно спросила:

–Что сразу не поехали там?

Водитель Вася недовольно ответил:

–Здесь ближе.

–Оно и видно.

Олесю Анастасиевну перенесли в другую машину, и ребенка вместе с ней. Когда вторая скорая уехала, Вероника Платона недовольно сказала:

–При таком сроке надо на сохранение лежать, а не по улицам гулять. – затем она добавила. – Мы же еще виноваты будем?

–Верно говорите. – согласился Вася. – На нас всегда все шишки падают, а они чистыми остаются, суки.

–Верно. – согласилась Вероника Платона. – Суки, суки и есть. – затем она иронично добавила. – Хотят, чтобы их дети были похожи на заграничных. Если не внешне, то имя им заморское дают, и оправдывают тем, что этот человек их кумир. Забыли заповеди господни. Одна из них гласит: не сотвори себе кумира.

Вася, согласившись с Вероникой Платоновной, сказал:

–Бог им судья. – затем он сказал. – В одном она права.

–В чем?

–Скоро Россию весь восток поглотит.

–Это верно. – согласилась Вероника Платона. – Скоро от России не хрена не останется, одно название, и только.

Тем временем движение в сторону города Жуковский открылась, и машины поехали. Вскоре и скорая помощь уехала с моста. Съехав с моста, она развернулась, и поехала назад, в больницу, где ее ждал очередной вызов.

Кто Прав в том, что случилось, а кто виноват? Это решать Вам, а я продолжу эту историю, и расскажу, что произошло с Олесей Анастасиевной потом, когда они поехали на Сафоновский переезд.

Глава 3.
Мама

Итак, оставим пока Олесю Анастасиевну, и посмотрим, что сейчас делает Марья Анастасиевна. Она лежала в больничной койке, смотря в потолок она так и не могла понять, как вообще такое возможно? Сейчас, осознавая всю безвыходность ситуации она осознавала, что теперь она никогда не будет той девочкой, которой она была раньше. Все ее друзья оставят ее, кому нужна она без ног? Вряд ли найдется человек, который согласится быть у нее сиделкой. Теперь она была сама по себе. И если ее не сдадут в дом инвалида, где она долго не проживет, то ее жизнь, если так можно было б сказать, будет для нее сущем адом. Единственное утешение для нее, это ее сестра Олеся Анастасиевна. Но она вот-вот родит. Все ее заботы будут связаны с ее ребенком. Что ей дело до сестры-инвалида. У нее собственные заботы. И пусть она не говорит, что она позаботится о ней, в конце концов ей это просто надоест, и она просто отдалится от нее. Ведь инвалиды никому не нужны. Пенсия, и увядание сидящих у окна в своих квартирах, вот их удел. Ожидание смерти, которая не спешит к ним прийти. Одиночество – вот их удел. Это Марья Анастасиевна понимала сейчас как никогда. Лишь ее нежданная беременность давала ей надежду, что она все же под старость не будет одна. Но тут возник вопрос? Он возник спонтанно. Ведь как она сможет вырастить и воспитать своего ребенка, когда она сама инвалид, и за ней нужен уход? К сожалению, закон жесток. В нем есть статья, по которой инвалиды не могут воспитывать детей. Что это? Если человек инвалид, то и о своих детях до совершеннолетия он не может позаботиться? Да – уж, закон. Одна надежда, на сестру. Но она должно быть родила. Ей сейчас о своем ребенке заботится надо, а не о ней и о ее ребенке. Марья Анастасиевна не знала, что ей делать? Вся ее жизнь изменилась, и уже обратно ничего не вернуть. Даже отца, ведь кто знает, кто он? Тогда Марья была настолько пьяна, что не помнила ничего. Нигде она была? И с кем? Хорошо погуляла, нечего сказать.

В это самое время у нее защемило сердце. Какие-то предчувствие одолевали ее сердце. Что-то ужасное и страшное ощутила она в нем. Как будто бы его опустошили. Марья подумала: «Это конец». Она не знала, что этим она хотела сказать? Эти слова у нее вырвались спонтанно, и к чему их отнести, она не знала. Тут она неожиданно поняла, что что-то произошло. Что-то страшное и по своей сущности ужасающе страшное. Ее сердце колотилось так сильно, что, когда прибежали в палату врачи, они подумали, что это конец. Сейчас сердце выскачет из груди, и разорвется на две части. Но все обошлось. Возникшей приступ так же быстро прошел, как и начался. Но предчувствие неминуемой беды осталось. Тут Марья неожиданно воскликнула имя своей сестры, и тотчас же потеряла сознание. Сердце пришло в себя, и начало биться спокойно. Приступа словно не было никогда. Марья мирно лежала на больничной койке. Ее лицо было спокойное и умиротворенное.

Врач Бедов сказал:

–Пусть поспит. Ей еще предстоят трудности жизни, с которыми она столкнуться.

Прошел час, и доктор Бедов узнал страшную весть. Машина скорой помощи, в которой ехала Олеся Анастасиевна разбилась. Все погибли, только новорожденному младенцу удалось выжить.

Доктор бедов поинтересовался:

–Где это произошло?

Санитар ответил:

–На Сафоновском переезде. – затем он пояснил. – Машина заглохла пряма на рельсах, двери заклинило, а навстречу друг другу два товарняка сближались. – затем он сказал. – чтобы спасти хотя бы ребенка, его выбросили из окна авто, а сами выбраться не смогли.

Выслушав санитара, доктор Бедов тяжело вздохнув, спросил:

–Какого черта их понесло туда?

–На мосту была авария, и роды прошли…

–Понятно. – прервал санитара доктор Бедов. Затем поинтересовался. – Где сейчас ребенок?

–В роддоме.

–Хорошо. – сказал Илларион Романович. Затем сказал. – Об этом пусть не распространяются в присутствии той, которая без ног. – сказал он, затем пояснил. – Она ее сестра. Два удара зараз, это слишком.

Санитар понимающе ответил:

–Хорошо, – и пообещал. – я сообщу.

Илларион Романович поинтересовался:

–А что делать с ребенком?

–Пока не знаю. – ответил доктор Бедов. – Надо сообщить в органы. – сказал он, добавив. Теперь все равно без них не обойтись.

–Хорошо. – ответил санитар. – Сообщу.

Не прошло и двадцати минут, как все ЦРБ знало о случившемся. Кто говорил, что виноват в аварии шофер. Кто говорил, что эта просто стечение обстоятельств. Кто говорил, что это рок. Нелепое стечение обстоятельств, и только. Но тут все вспомнили, что вчера у одного из врачей было день рождения, и они погуляли. А водитель, который был за рулем той злополучной машины выпил столько самогона, что никто не понимал, как он вообще-то за руль сел? Впрочем, машины давно не были на техосмотре. Кто знает, какая причина сыграла роковую роль в этой аварии? Алкоголизм врачей или не пройденный вовремя техосмотр? Впрочем, уже поздно искать виноватых. Людей нет, лишь новорожденная сирота, и тетя-инвалид. Вот такие пироги. Что касается доктора Бедова, то он сейчас задумался. Он не знал, как сообщить эту новость Марья Анастасиевна Мщэртц. Мало одной беды, вторая не заставила себя долго ждать.

Проснувшись, Марья почувствовала, что что-то ни то. Что-то витало вокруг нее. Это что-то, какая-то непонятная тайна. Что-то, что ей надо было знать, но ей не говорили. Ее сердце не находило место. Что-то оно предчувствовало, что-то хотело ей сказать.

В это самое время в палату вошел доктор Бедов. Он поинтересовался как она себя чувствует.

–Хорошо. – ответила Марья, а затем спросила. – Как моя сестра? Она родила?

–Да. – неуверенно сказал доктор Бедов. – Родила.

В его голосе Марья почувствовала что-то. Как будто бы что-то произошло? Что-то, что не могло быть веселым.

Марья поинтересовалась:

–Что-то случилось? – в ее голосе можно было различить нотки страха. Волнение, которое она ощущала всем телом. Это предчувствие гибели и неотъемлемого конца. Что-то произошло? Что-то случилось с ней, ее сестрой Олесей. Марья поспешно поинтересовалась. – Что-то произошло с сестрой?

 Илларион Романович подошел к Марье, и сообщил ей печальную новость:

–Машина, в которой ехала Ваша сестра, разбилась. – он сделал долгую, зловещую паузу, и с глубоким сожалением, добавил. – Все погибли.

В этот самый момент по всему телу Марьи пробежала непонятная дрожь. Она не верила тому, что сказал этот человек?

«Доктор. Он отправил роженицу в роддом, и она погибла. Почему он не принял роды здесь? Почему он отправил ее в роддом? Ведь она тогда осталась жива! Родила, и стала бы матерью. Почему все происходит так как происходит, и никак иначе? Ведь она могла и стала бы хорошею матерью, а вместо этого…»

Тут ее рассуждение прервались, и доктор сообщил хорошею новость:

–По дороге она родила. – затем он сказал. – Ребенок выжил.

–Где он? – торопливо поинтересовалась Марья. – С ним все в порядке? Он Здоров?

–Да. – ответил доктор. – Он здоров.

Марья облегченно вздохнула:

–Слава богу, здоров. – затем она поинтересовалась. – Где он?

–В роддоме. – ответил доктор Бедов. – Его поместили в бокс. – затем он сообщил. – Его состояние плохо. Мы делаем все, что можно.

Тут Марья бросила:

–Лучше б Вы раньше заботились о роженице, жива бы была.

Этот плевок доктор Бедов проглотил. Он понимал, что в случившемся есть и его вина.

–Что ж, – сказал он. – что произошло, то произошло. – он сделав паузу, добавил. – Ничего нельзя вернуть назад. Ни Ваши ноги, ни Олесю Анастасиевну. – затем он сказал. – Если бы была такая возможность, то Вы не потеряли ноги, и все остались бы в живых. – затем он с грустью сообщил. – Второй парень тоже умер. Я сожалею.

В палате гробовое молчание. Лежа на кровати Марья, смотря в потолок, понимала, что доктор прав. Вряд ли с ними случилось то, что случилось, если бы ни их беспечность. Наплевательское отношение к самим себе. Результат не заставил себя долго ждать. Итог. Лежащая в постели молодая девушка, без ног. Теперь всю свою жизнь она проведет в инвалидном кресле, а ее друзья в морге. Действительно, пословица истина: Жизнь коротка.

Тут доктор бедов неожиданно сообщил:

–Мы вынуждены были сообщить в службу опеки и попечительства, а также в милицию. – затем он поинтересовался. – У Вас есть еще родственники?

Марья поняла, что доктор имел в виду спрашивая о ее родственниках. Олеся умерла, а ребенку нужна мать. Вряд ли кто согласиться оставить новорожденного дитя на попечительство калеки, тем более ей самой рожать, и кто знает, может и за право быть матерью родному ребенку надо было бороться, а за ребенка сестры тем более. Ведь она калека, инвалид. А с инвалидами в России разговор особый. Их даже за людей не считают, а позволить воспитывать им ребенка, это из области фантазии.

–Есть мама. – неуверенно сказала Марья, но я не думаю, чтобы она приехала.

Доктор Бедов поинтересовался:

–Ее что, нет в городе?

На что Марья ответила:

–Просто я для нее умерла.

–Понимаю. – затем доктор Бедов спросил. – И все-таки, как можно с ней связаться?

Марья назвала номер телефона, а затем сказала:

–Я не думаю, чтобы она приехала.

–Что ж, – задумался доктор Бедов, сказав. – может она не приедет ради Вас, но ради внучки своей дочери она должна приехать. – затем он уточнил. – Ведь Олеся Анастасиевна Ваша сестра, ни так ли?

–Так. – ответила Марья Анастасиевна. – Она моя сестра.

–Вот видите, – сказал доктор Бедов. – У нее есть причина приехать.

–Да. – тихо ответила Марья, словно чего-то ожидая. Чего-то плохого, ужасного. Она тяжело вздохнула, добавила. – Причина есть.

Илларион Романович вышел из палаты оставив Марью Анастасиевну одну. О чем же она сейчас думает? Сейчас мы об этом узнаем.

Итак, лежа на больничной койке Марья Анастасиевна задумалась. Она стала размышлять о том, что будет когда она увидит свою мать? Что она сделает? Как воспримет то, что ее дочь уже никогда не сможет ходить, и ко всему прочему еще в положении. Она никогда не любила ее. Для нее, Марья была одной большой занозой. Как-то раз во время очередной ссоры она сказала: я проклинаю тот день, когда я родила такую скотину! Я вырастила не человека, я вырастила монстра. Прочие проклятия я опущу, так как вряд ли их кто-либо захочет читать. Ведь они и так понятны. Так что при одной только мысли об этой встречи, Марья не знала, сколько грязи и обвинений выльется на ее голову, когда ее мать увидит ее в таком состоянии. Этого она даже представить себе не могла.

Дело в том, что мать Марьи Анастасиевны Мщэртц, была женщина строгих правил. Воспитанная своей матерью, она стала привередницей партии. Слепа исполняла ее поручения, и вскоре на одном съезде ВЛКПСС она была избрана в ЦК КПСС, и проработала там всю свою жизнь. Сейчас, когда Коммунизм пал, и страну раздирали на сотни маленьких кусков. Когда все отреклись от коммунизма, и организовали свои партии, которые боролись в свою очередь за власть. Клавдия Ивановна Мщэртц в девичестве «Тупиковая». Была женщина хорошая. Заботилась обо всех и ни о ком. Как все политики того, да и, впрочем, нынешнего времени, она заботилась только о своей семье. Родив Олесю, она возлагала на нее надежды. Думала, что она продолжит дело партии и дедушки Ленина. Итак бы оно и случилось, если бы не девятнадцатое августа одна тысяча девятьсот девяносто первого года. День падение коммунизма. Для Клавдии Ивановны это был шок. Она не могла поверить, что все за что она боролась было перечеркнуто одной подписью. Подписью первого генсека ЦК КПСС, М. С. Горбачева. Она посчитала что он предал партию, и больше никогда не общалась с ним. Что касается Марьи Анастасиевны, то с детства этот ребенок был для Клавдии Ивановны ее позором. Дело в том, что Мария как это иногда бывает, была зачата непорочным способом. Вряд ли можно было сказать, кто настоящий отец Марьи? Этого даже не знала сама ее мать. Когда она перешла в седьмой класс, подул ветер перемен. КПСС уже теряла свою хватку. На сцене появились челноки. Кто не знает, кто такие челноки? Я скажу: челноки – это люди перепродающие вещи, то есть спекулянты. За ними пришли и бандиты. Началось деление Москвы. Как сейчас мы вспоминаем: кровавые девяностые. Молодежь устала что им навязывали свою волю. Они хотели свободы. А свобода вскружила им голову. Их называли «неформалами». Их боялись. Их обходили стараний. Вот в такую группу и попала Марья Анастасиевна Мщэртц. Результат этой группы не заставил себя долго ждать. Это свидетельствовало и было закреплено окончательно. Ног нет, инвалидная коляска есть. Конец беззаботной жизни. До здравствует унылое прозябание возле окна в своей квартире.

Клавдия Ивановна Мщэртц не заставила себя долго ждать. Узнав о случившемся, она тотчас же примчалась на своем личным авто, которое осталось у нее с тех самых пор, как она работала в ЦК КПСС, с личным водителем в придачу. Она как ошалевшая влетела в больницу, и не ждя лифта влетела по лестнице на этаж, где была хирургия, и затем в кабинет доктора Бедова, спросила:

–Где Олеся. Где моя дочь я Вас спрашиваю?

После того как она бегом влетела в кабинет, у нее как это бывает со всеми людьми была сильная отдышка. Так что Илларион Романович не понял, что спросила у него влетевшая неоткуда к нему в кабинет женщина. Видя в каком, она состоянии, доктор Бедов встав изо стола подошел к женщине, и предложил сесть. Та села, а он потрогал запястий женщины, и почувствовал, что ее пульс очищено бился. Да это и без пульса было понятно. Было видно и так, что женщина была вся на нервах. Он дал женщине успокоительное, и спросил:

–Кто Вы? Что Вам надо?

Женщина представилась:

–Меня зовут Клавдия Ивановна Мщэртц. – затем она пояснила. – Олеся Анастасиевка моя дочь. – затем она напомнила. – Вы мне звонили.

–Ах да. – вспомнил доктор Бедов. – Я Вам звонил.

Клавдия Ивановна нетерпеливо поинтересовалась:

–Где она? С ней все в порядке?

Илларион Романович не знал, что делать? Женщина была в таком состоянии что говорить ей сейчас что-либо означало ее отправить на тот свет. Но делать нечего. Он уже сообщил ей по телефону о трагедии, но кажется мозг Клавдии еще не осознал произошедшего.

Тут Клавдия Ивановна поинтересовалась:

–С ней все в порядке?

Илларион Романович поставил стакан, в котором было успокоительное на стол, и сказал:

–Нет, не все.

–Что с ней? – умоляюще смотрела на него она. – Говорите! Прошу Вас.

Доктор бедов сделал недолгую паузу, и собрав все силы в кулак, сообщил Клавдии Ивановне печальную весть:

–Ваша дочь в морге.

–Как в морге? – не веря своим ушам вымолвила Клавдия Ивановна. Она не поверила своим ушам. Ее лицо побелело. Став страшной как смерть, она молча сидела на стуле. Она не могла вымолвить ни единого слово. Шок, который пришел к ней притупил все ее чувства. Она смотрела в одну и туже точку и не могла отвести от нее взгляд.

Подошедший к ней доктор Бедов, спросил:

–С Вами все в порядке?

Но женщина не реагировала. Он посмотрел ее зрачки, они тоже не реагировали ни на что. Позвав медсестру, он попросил принести какое-то лекарство, и когда та ушла, потряс Клавдию Иванну за плечи. Та очнулась, и смотря на доктора притупленным взглядом, спросила:

–Что Вы сказали? В морге?

Затем она потеряла сознание.

Очнулась она в больничной палате. Осмотревшись, она увидела лежащею рядом девочку. Та спала. Тут Клавдия Ивановна неожиданно вспомнила, что ей сообщил доктор? Ее дочь в морге. Олеся умерла. Она задавала себе вопрос, как это произошло? Ведь она молодая здоровая женщина на сносях. Тут она подумала, что она умерла при родах. Что что-то пошло ни так и она умерла. Тут она задала себе вопрос: где ребенок? Он что, то же умер? Нет, он жив! Была она уверенна в этом. Тут она вспомнила, что по телефону ей сообщили, что ее дочь попала под поезд и осталась без ног. Тут Клавдию Ивановну охватил ужас. Она даже представить не могла, что ее дочь Олеся стала инвалидом. Теперь ей всю свою жизнь продеться ходить на костылях или сидеть в кресле инвалида. А она возлагала на нее такие надежды. Тут она вспомнила о… Марья. Ее неблагополучная дочь. Она не знала почему она о ней вспомнила? Ведь они не общались, а она о своей дочери уже давно забыла. Вычеркнула ее их своей жизни, словно ее не было вовсе.

В палату вошел доктор Бедов. Он подошел к Клавдии Ивановне с посмотрев на нее поинтересовался:

–Как Вы себя чувствуете?

–Хорошо. – ответила Клавдия Ивановна, затем поинтересовалась. – Где моя дочь? – после чего добавила. – Говорите, я готова.

Илларион Романович сообщил:

–Ваша дочь Олеся Анастасиевна умерла. – затем он рассказал, что произошло на самом деле, и о ее сестре, Марьи.

Клавдия Иванна, выслушав доктора Бедова резко сказала:

–Я всегда знала, что эта сука встанет мне поперек горло, но, чтобы убить свою сестру? – она сделав паузу, добавила. – Это что-то.

–Вы обвиняете свою дочь в том, что она виновата в смерти сестры?

–Да. – заявила Клавдия Ивановна. – Я это точно знаю. Наверняка. – затем она призналась. – Марья нежелательный ребенок. – затем она сказала. – Я ее не хотела.

–Понимаю. – он не знал, что сказать? Ведь иногда женщины рожая, не хотят детей. Они считают, что это ошибка, и им в тягость им это дитя. – Вы просто не ждали этого ребенка. – затем он поинтересовался. – Вы знаете кто отец?

–Нет. – ответила Клавдия Ивановна. – Не знаю. – затем она сказала. – Тогда… – и тихо, с тоской в голосе добавила. – Давно это было.

Илларион Романович поинтересовался:

–А где Вы работаете?

–А что?

–Просто.

–Я работала в ЦК.

Тут доктор предположил:

–Ее отец кто-то из ЦК?

–Нет. – ответила Клавдия Ивановна, и тихо добавила. – Я не знаю. – затем она попросила. – Давайте оставим этот разговор.

–Хорошо.

Тут Клавдия Ивановна поинтересовалась:

–Олеся родила?

–Да, родила.

Тут она поинтересовалась:

–Где он?

–В роддоме.

–Когда я его могу забрать?

–Когда поправитесь и предъявите права на ребенка. – затем он добавил. – с этим как я понимаю проблем не будет.

–Разумеется.

Тут он поинтересовался:

–Почему Вы не поинтересуетесь о здоровье второй дочери?

–Она меня не волнует. – легко сказала Клавдия Ивановна, добавив. – Если она меня слушала бы, то не попала бы сюда. – затем она сказала. – Я не буду за ней убирать, пусть сама себе утки убирает или в дом инвалидов идет жить, а я, увольте. Я на такое не отписывалась.

–Вы даже не хотите увидеть ее?

–Нет. – однозначно ответила она, и холодно добавила. – Я не имею никакого желание, – и добавила. – лицезреть эту… – тут она запнулась. – Вообще. – сказала она. – Пускай живет как хочет, – и добавила. – я в ее бедах не виновата.

Тут доктор Бедов осторожно поинтересовался:

–Разве?

–Что разве? – не поняла Клавдия Ивановна. – Что Вы имеете в виду?

Илларион Романович поинтересовался:

–Скажите, почему Вы не любите свою дочь?

Клавдия Ивановна возразила:

–Я люблю свою дочь.

–Я не о той которая погибла. – сказал доктор Бедов. – Я о той которая сейчас жива.

Тут Клавдия Ивановна неистова воскликнула:

–Я ее ненавижу! – затем она добавила. – Ненавижу всеми фибрами души! – она вскипела от ярости, и добавила. – Из-за нее умерла Олеся, – затем она добавила. – Моя дочь.

Тут доктор бедов спросил:

–А что, Марья не Ваша дочь?

Клавдия Ивановна отпарила:

–Этого я не говорила.

–Тогда что? – вопросил доктор Бедов. – Почему Вы ненавидите свою дочь? – затем он сказал. – Знаю почему? – с явным недовольством сказал он. – Потому что она не такая как Вы Клавдия Ивановна. Она из тех, кто не ходит по струнке жизненной партии Ленина. Она ненавидит таких как Вы.

–Это каких?

–Праведных чистоплюев. – продолжал доктор Бедов. – Таких праведных, что бояться даже чихнуть без Вашего ведома.

–Вы считаете, что я не права? – возмутилась Клавдия Ивановна. – Вы считаете, что я неправильно воспитывала свою дочь? Вы ошибаетесь. Я все сделала правильно, а это ее выбор, а не мой. – затем она сказала. – Так пусть же живет теперь как хочет. С меня хватит. Я предлагала ей поступить в институт, а она просто начхала на деканат. Я договорилась обо всем, ей только на экзаменах надо было посидеть, а она и на них не пришла.

Тут доктор Бедов поинтересовался:

–Вы это о ком?

–О моей дочери?

–Какой?

Тут Клавдия Ивановна задумалась. Она поняла, что она проболталась. Конечно, она любила дочь. Она любила Марью. Она никогда в этом сама себе не признавалась. Но факт остается фактом. Клавдия Ивановна любила свою дочь, любила и ненавидела одновременно. Марья испортила ее жизнь. Сделала ее невыносимой. А теперь и по ее вине умерла ее дочь, Олеся. И все благодаря Марье.

Видя изменение в лице Клавдии Ивановны, Илларион Романович сказал:

–Вот видите, Вы любите свою дочь. Любите Марью. – затем он добавил. – И хоть Вы ее ненавидите, Вы ее любите. – затем он добавил. – От ненависти до ненависти один шаг. – затем он сказал. – Преодолейте свою слепую ненависть к Марье, и впустите ее в свое сердце.

–Не могу. – тихо сказала Клавдия Ивановна. И воспарив к ней ненавистью, однозначно заявила, произнеся лишь одно слово. – Ненавижу. – Ее глаза налились ненавистью к ней, и она добавила. – Хоть бы она умерла.

Клавдия просто кипела от сжирающей ее изнутри ненавистью. Она всеми фибрами своего тело и души ненавидела Марью. Призирала ее, и желала ей смерти.

В это самое время доктор бедов поинтересовался:

–А ребенок? – в надежде что она сменит свой гнев на милость, спросил доктор Бедов. – Что делать с ним?

–Какой ребенок? – не поняла Клавдия Ивановна. – Это Вы вообще о чем?

Доктор Бедов тотчас же сообщил ей новость о ее дочери:

–Марья беременна. – затем он поинтересовался. – А Вы не знали?

–Нет. – удивленно ответила Клавдия Ивановна. – Не знала. – ее лицо выражало удивление. Что-что, но она никак не ожидала услышать такую новость. Но тут придя в себя, она бросила. – Что ж, если она захочет оставить себе ребенка, то это ее дело. – затем она добавила. – Если она надеяться, что я возьму ее к себе, то она ошибается. – затем она добавила. – Нагуляла, а мне расхлебывать. Не выйдет. Пускай сама воспитывает как хочет, а не сможет, детдом рядом, ждет новых поступлений. Пусть там живет этот, ублюдок.

Тут Илларион Романович задал вопрос:

–Почему Вы ненавидите свою дочь? Лишь только из-за того, что она не такая как Вы, или на то есть более веские причины? – затем он спросил. – Все же, кто ее отец?

Клавдия окинула доктора Бедова презрительным взглядом, сказав:

–Это Вас не касается. – затем она поинтересовалась. – Когда я смогу забрать мою внучку и дочь Олесю?

Доктор Бедов видел, что Клавдия Ивановна говорит о своей покойной дочери как будто бы та все еще жива. Он ее поправил:

–Ваша дочь умерла.

–Нет. – возразила Клавдия Ивановна. – Она для меня всегда будет жива.

–Я Вас понимаю. – ответил доктор Бедов, сказав. – Вы сможете забрать Вашу внучку, как только Вы докажете, что Олеся Анастасиевна… – тут он запнулся, затем добавил. – Ваша дочь.

–Отлично. – ответила Клавдия Ивановна, добавив. – С этим не будет никаких проблем. – затем она встала с больничной койки, и попрощавшись с доктором Бедовом, она вышла из палаты, и направившись по коридору к блажащей лестнице. Неожиданно она остановилась у одной из двери, которая вела в палату. В это самое время что-то в ее сердце йокнула. Она что-то почувствовала, но не знала, что именно. Ей захотелось войти в эту палату, но она этого не сделала. Лишь подойдя к двери, она приоткрыла ее, и увидела лежащею на кровати Марью. Ей ни капли не было жаль ее. Она всеми фибрами своей души ненавидела ее. Ненавидела и призирала. Ведь это только благодаря ей Олеся умерла. Она же жива. Одно утешала Клавдию Ивановну. Это то, что Марья всю свою оставшуюся жизнь проведет в инвалидном кресле. – «так ей и надо». – думала Клавдия Ивановна. – «и ребенка ей не видать». – решила она. Она-то об этом позаботиться. Клавдия Ивановна закрыла дверь палаты, и пошла по коридору к блажащей лестнице. Завтра она приедет с документами, и возьмет ребенка Олеси. Что касается Марьи, то пусть выпутывается сама. Клавдия Ивановна к этому не будет иметь никакого дело. Так она решила.

Вскоре, в палату к Марьи вошел доктор Бедов. Он поинтересовался о ее здоровье, а та в свою очередь поинтересовалась:

–Она приезжала?

Доктор Бедов не понял:

–Кто?

–Мать.

–Приезжала.

–И что?

–Она хочет забрать дочь Олеси. – сообщил он ей. – Сейчас она поехала за свидетельством о рождении. Олеси.

–Что ж, – безразлично сказала Марья. – пусть будет так. – затем она иронично заявила. – Я же не смогу позаботиться о ребенке! Я же теперь инвалид. – Она истерически засмеялась, и продолжила. – Представляете доктор, я беременна. Рожу, а воспитать не смогу. И все из-за того, что у меня нет ног. – говорила она в истерическом припадке. – Представляете мать, которая… – в это самое время доктор Бедов залепил той горячею оплеуху, и та, утихнув, произнесла. – Спасибо.

Доктор Бедов обвиняюще сказал:

–Об этом надо было думать раньше. – затем он добавил. – Не кататься вдрызг пьяными на подмостках электричек. Глядишь, ноги были бы целы.

–Вы меня обвиняете? – возмутилась Марья, и в то же самое время ответила. – Что ж, возможно, Вы и правы.

–Какое облегчение. – с иронизировал доктор Бедов. – Жаль, что это Вы поняли это, когда уже поздно.

–Ну а Вы? – неожиданно сказала Марья. – Вы что лучше меня?

–Не понял?

–Вы отправили мою сестру в роддом, когда могли принять роды здесь, – уличила его Марья, добавив. – Тогда бы она осталась жива. – доктор Бедов нахмурившись, стал злиться. Заметив это, Марья продолжила. – Что? Не нравиться, а я права, не так ли?

Иллариону Романовичу не было чем парировать. Он был зол. Зол на самого себя. Ведь действительно, если б Олеся Анастасиевна не поехала в роддом, возможно она осталась бы в живых. Не зная, что сказать, он выскочил как угорелый из палаты захлопнув за собой дверь.

Оставшись одна, Марья Анастасиевна задумалась.

Вряд ли можно описать все те чувства, которые обуревали Марью Анастасиевну, это просто невозможно. Одно можно сказать с уверенностью, что Марьи было плохо. Ей было тошно. Тошно от того, что ее собственная мать начхала на нее. А сейчас просто бросила ее на произвол судьбы. Марья знала, что в случившимся виновата ни только ее мать, но и она сама. Свобода вскружила ей голову, и она понеслась во все тяжкие. Она не хотела жить так как жила ее мать, ходить по струнке, выполнять слепо все распоряжение партии. Слепо подчиняться ей. Она хотела нового. Независимости от других, и вот результат. Она осталась одна. Нет семьи и друзей. Впрочем, были ли они, друзья? Вряд ли? Только собутыльники желающие погулять за чужой счет, и только. Теперь все это позади. Сладкая, беззаботная жизнь закончилась. Теперь только будни и их прозябание в инвалидной коляске, у окна своей комнаты. Это теперь ее удел.

Глава 4.
Осознание неизбежного

Выписавшись из больницы, она получила бесплатную инвалидную коляску она была на столько тяжелой и неудобной, что вряд ли кто-либо мог бы ни то, что нормально сидеть в ней, а управлять ей никак не представлялась никакой возможности. Ее маневренность была на нуле, а чтобы ее сдвинуть с места нужно было усилие двух мужчин с бицепсами как у Сталлоне или Шварценеггера. Да и из одежды у нее было надета лишь ночная рубашка. Остальная одежда была разворована нянечками. Так что, когда она оказалась на улице, ей просто не было куда пойти куда податься. Все отвернулись от нее. Квартира в Москве, но туда еще добраться надо. Так что Марьи ничего оставалась делать, как просить подаяние. Но и тут сразу возникла проблема. Милиция, которую вызвали доктора приехала немедленно. Она попросту забрала Марью в отделение, а там уже выписали штраф и предупреждение по статье попрошайничество, сказав при этом:

–Шли бы Вы в дом инвалидов, там Ваша место.

Ей, конечно, врачи предлагали такой вариант, но она отказалась, считая, что она справиться со всем сама. Но не тут-то было. Жизнь инвалида – это сложная штука. Всю жизнь долбишь об стенку выкачивая свои законные права, а соцработники начхают на них. А врачи вместо того, чтобы выписывать инвалидам лекарства, ничего никому не выписывают. Это так они говорят. Вместо этого они выписывают инвалидам без их на то ведома дорогущие лекарства, и сами лечатся бесплатно за счет инвалидов. Вот так вот и живет инвалид, а врачи за счет их здоровы как быки.

Но вернемся к Марье. Ее все же отвезли к ней домой в Москву, пожалели безногую так сказать. Что было дальше Вы спросите? Да ничего. В лифт инвалидная коляска на влезала, и Марью пришлось тащить на пятый этаж. А так как в подъезде не было пандусов, то и инвалидную коляску тоже тащили на себе. К счастью, в квартире, где жила Марья оказалась одна женщина. Эта была приехавшая к ней ее подруга, Лика, которая приехала тотчас же как ей сообщила о случившимся мать Марьи, Клавдия. Попросив ее хоть на первых порах приглядеть за Марьей. Так что можно сказать в глубине души у Клавдии Ивановны остались материнские чувства. Оно и понятно, ведь она все-таки ее мать.

Увидев Лику, Марья тихо сказала:

–Я не ожидала Вас увидеть здесь. – затем она поинтересовалась. – Это Клавдия Ивановна Вас попросила приехать?

–Нет. – солгала Лика. – Не она.

–Тогда кто?

–Никто. – ответила Лика. – Я просто захотела навестить свою подругу. – затем она поинтересовалась. – Как дела?

–Вот. – грустно сказала Марья, тяжело вздохнув, и добавила. – Теперь я инвалид.

Лика хотела что-то сказать, что-то утешительное, но не находила слов. Да и нечего было сказать. Все было понятно и так.

Тем временем Марья попросила подругу:

–Я хотела бы принять ванну, поможете?

–Да, конечно. – ответила Лика. – Помогу. – не знаю как, Лика еле-еле подвезла Марью к двери ванной комнаты, и спросила. – Такие кресла дают всем или только избранным?

Марья усмехнулась:

–Очевидно всем. – сказала она. – За легкие платить надо, а это единственное кресло, которое в коридоре стояло. Вот они мне его и всучили. Сами спишут, и все в порядке, а мне мучайся тут.

Лика согласилась:

–Да его с места не свезешь, надорвешься.

Марья подтвердила:

–Это точно.

Лика открыла дверь ванной комнаты, и помогла Марьи снять ночную рубашку, в которой ее выписали из больницы. Теперь она могла видеть ее торс. Ног так каковых не было. Ее правой ноги не было вовсе, а левая болталась как обрубок, и заканчивалась где-то чуть выше коленного сустава. Марья, посмотрев на Лику, тяжело улыбнулась, и грустью сказала:

–Вот так.

Лика тотчас же посмотрев на Марью. Непонимающе, как это вообще возможно тихо, дрожащем голосом, спросила:

–Как?

–Просто мы решили прокатиться на электричке. – призналась Марья. – Хотели доказать, что мы не мусор.

–Доказали?

Марья с грустью вздохнула:

–Ага. – крякнула Марья. – Теперь двое друзей из которых один отец моего ребенка в морге, а я… – она не смогла ничего сказать. Опустив голову, она лишь тяжело вздохнула. Ей не было что сказать, да сказать нечего было.

А Лика, услышав нежданную новость, что Марья в положении, спросила:

–Уверенна?

–В чем?

–Что беременна?

–Абсолютно. – ответила Марья. – Я узнала об этом в больнице.

Тут Лика осторожно поинтересовалась:

–Что будет с ним?

–Я рожу. – однозначно заявила Марья. – Я его оставлю. – затем она добавила. – Он будет моим, и только моим.

–Хорошо. – одобрительно ответила Лика, добавив. – Я помогу если что. – затем она сказала. – Сейчас отложим все на потом, и примем ванну. Лика помогла Марьи забраться в ванну, и налить ее доверху. Затем она дала Марьи душевую лейку, и сказав, что она рядом если что, вышла из ванны, прикрыв за собой дверь. Затем она потрогала свой живот, и сказала сама себе: «что ж, если я не могу иметь своих детей, то я помогу в его воспитании Марьи». Затем она с большим усилием отогнала кресло инвалида в прихожую, и оставив его там, пошла в кухню, готовить ужин.

Оставшись одна, Марья принялась усердно мыться. Она уже не мылась целую неделю, и, теперь с большим усердием и рвением натирала свое тело хорошей мыльной мочалкой. Она хотела соскрести с себя тот больничный запах палаты, в которой она нюхала всю неделю. Она забыла обо всем, даже о том, что у нее нет конечностей. И лишь приступив к их мытью она вдруг вспомнила, что у нее нет ног. Она видела их, ощущала. Ей казалось, что ноги при ней, и она вот-вот встанет, обопрется на них и пойдет. Нет, она не пойдет, а побежит! Как когда-то в детстве, когда, будучи совсем маленькой девочкой, она бегала, гоняясь за воздушным змеем по просторному полю полевых цветов. Она тогда была счастлива. Да как же не быть счастливой в детстве. Но, к сожалению, те былые времена полной радости детского смеха давно прошли. Наступила взрослая жизнь, а за ней расплата за свою беспечность. Это Марья знала. Она отдавала себе в этом полной отчет. Сейчас, когда ничего нельзя было поправить, и она еще ощущала уже отнятые ноги от ее тела, она знала, что в этом виновата лишь она сама. Она и больше никто. В эту секунду полной радости, Марья заплакала. Она винила себя и только себя в том, что произошло с ней.

–Да что же это такое! – в истерическом припадке орала она. – За что?

На ее рев прибежала перепуганная Лика. Она вбежала в ванную комнату, и посмотрев на сидящею в ванной Марью, которая держалась чтобы ей не погрузиться в воду, на левой ноге, точнее, что от нее осталось, горько посмотрев на Лику, прореви, проныла:

–Лика! – начала Марья. – Мои ноги! Где они? Я их не чувствую! Их нет.

В это самое время, Лика поняла, что Марья наконец осознала тот факт, что у нее нет ног. В больнице она еще относилась к этому как к шутке, думала, что ее ноги вернуться. Что это лишь сон, и только. Сон, который забудется, и никогда не вспомниться. Лика поняла, что мозг Марьи только что разблокировал ту информацию, которая не давала Марьи сойти с ума. Лишь сейчас Марья осознала, что это не сон. Ног нет, и их не вернуть. До этого она считала, что она просто не чувствует своих ног. Но она пройдет курс реабилитации, и ноги снова будут у нее. Тогда, в больнице, она видела, что у нее не было ног. Но она подумала тогда, что это временно, и она снова будет чувствовать свои ноги. Но это не произошло. Ее мать вряд ли могла представить, что Марья станет инвалидом, а Марья все же надеялась, что Клавдия возьмет ее к себе. И убедив себя в этом, она на какое-то время забыла, что у нее нет ног. Так можно объяснить истерический припадок Марьи в ванной комнате.

Лика не знала, что и сказать? Успокаивать Марью было бессмысленно. И в этот момент она приняла единственное правильное решение. Она ее встряхнула, и твердым голосом сказал:

–Это так. Их нет. «Нет и уже никогда не будет», – затем она сказала. – Прошлого уже никогда не вернуть. Что сделано, то сделано. Назад дороги нет. – она, сделав паузу, сказала. – Нет ног, и что же? «Жизнь продолжается». – затем она с горестью сказала. – К сожалению люди всю свою жизнь помнят то, что потеряли. Никто этого не ощущает, но так оно и есть. – затем она добавила. – И человеческие части тела тут не исключение. – затем она добавила. – Мы сами виноваты в наших несчастьях, и винить тут некого. – затем она добавила. – А если и есть кого, то только себя самих.

Марья утерла слезы. Ее истерика улетучилась словно ее не было вовсе. Она тупо посмотрела на Лику, и сказала:

–Это жестоко.

–Жестоко? – ухмыльнулась Лика. – Может быть, жестоко. – затем она добавила. – Но лишь жестокость позволяет нам выжить. – затем она сказала. – Мы все жестоки и к другим, и к самим себе, и эта жестокость порой не дает нам сдастся.

Марья тяжело вздохнула. Ей было тяжело слушать подругу, но она понимала, что та права: нет ног, и что же? Жизнь продолжается, и сдаваться нельзя. Надо смотреть трудностям и смерти в лицо. Смеяться, когда она близко. Ведь только живя счастливо и преодолевая все трудности сосланной нам судьбой и веселясь, когда смерть близко, можно дожить до глубокой старости, а не умереть при первой трудности, не опустить свои руки, а наоборот, подняв их надо что-то делать. Делать то, что хочется. И пускай другие говорят, что этот человек изгой общество, ни на что неспособен. Надо доказать завитосердникам, что это не так. Они считают себя лучше инвалидов, издеваются над ними, а сами не могут без чьей-либо помощи вбить гвоздь. Взять в руки ручку, расписаться в документах лишь тогда, когда они будут уверенны, что им от сделки, за которую они расписываться достанется приличный куш в иностранной валюте. Но это уже уголовщина. Они смеются над инвалидами, и игнорируют их. Неважно где? В правительстве или в округе. Все одинаково. Законы для богатых, для инвалидов только выживание в этом мире. Так кто же инвалид я Вас спрашиваю? Те, кто имеют инвалидность или те, кто над инвалидами насмехаются? На этот вопрос нет однозначного ответа.

–В этих словах есть доля смысла. – согласилась Марья. – Нельзя сдаваться. – решительно заявила она. – Я докажу маме что она ошибается. Инвалиды тоже люди. Они такие же люди, как и все. Человеки а не отбросы общества. – она посмотрела на болтающийся обрубок ноги, и тяжело вздохнув, с долей иронией и усмешкой сказала. – Может и хорошо, что все так получилась. Я осталась без ног, но жива. – она тяжело вздохнула и добавила. – Моя мать ненавидит меня, призирает. «Считает, что я испортила ей ее жизнь», – затем она сказала. – но я не виновата. – оправдывала она сама себя. – Виновато правительство и общество, в котором мы живем. – затем она пояснила. – Правительства дало нам неограниченную свободу, но забыла, что за семьдесят пять лет народ привык ходить по струнке, и свобода лишь спустила неуемную их энергию с цепи. Народ хотел попробовать все, и в итоге просто погубил сам себя. Ведь свобода тоже должна иметь определенные ограничения, но правительство как-то об этом не подумала. Или подумала, и спустила на авось, как всегда. – затем она сказала. – Вот теперь за такую с позволения сказать свободу я и расплачиваюсь.

Лика заметила:

–Эта несвобода, а беспечность.

–Нет. – возразила Марья. – Эта свобода отняла у меня ноги. – затем она добавила. – Мама была права.

Лика озабоченно поинтересовалась:

–Права? В чем?

Тут Марья ответила так:

–Свобода – это слово. Слово, которое обнадеживает нас на беспечную жизнь и в то же самое время отбирает ее у нас.

Лика не поняла:

–Это как?

–Нам, молодежи дали свободу, и мы ею воспользовались. – затем она сказала. – Воспользовались неумело. Мы стали делать то, что нам всегда запрещали. За что нас наказывали, сажали в тюрьмы. Сейчас все и многое другое можно. И мы сделали это. Стали неформалами. Надеждой свободной России. – она сделав паузу, сказала. – Теперь я понимаю. Понимаю, что все это было сделано преднамеренно. Свобода нас ослепила, и большинство надежды России теперь просто ее изгои.

Тут Лика заметила:

–Эти рассуждения пахнут политикой.

–И что? – усмехнулась Марья. – Что они мне сделают? – затем она добавила. – То, что можно было сделать, они уже сделали. «Дали молодежи свободу, а вместе с ней и беспечность», – затем она сказала. – результат не заставил себя долго ждать. – ее лицо было мрачное и не выражало ничего. Оно было холодное, можно сказать ледяным. Все чувства, которые у нее еще остались, исчезли. Она стала бесчувственным и в нем появился страх.

Лика испуганно спросила:

–Что случилась?

–Мне страшно. – ответила Марья. – У меня скверные предчувствие. – затем она добавила. – Как бы что ни случилось. – затем она попросила Лику обдать ее душем и вылезти из ванны.

Лики снова пришлось подкатить к двери невероятную тяжелую коляску, и пересадив еле-еле Марью в нее, дала ей полотенце, и отвезла с невероятным трудом ее в комнату. Затем, она уложила ее в кровать, и та попросила включить телевизор. Тогда уже были телевизоры с пультом, так что Марьи ничего не составляла переключать его. После чего Лика пошла на кухню готовить ужин, а Марья осталась смотреть телевизор.

В какой-то момент она захотела позвонить маме. Она хотела с ней пообщаться, и непросто пообщаться, а увидеть ее. Но этого сделать ей было не так-то просто. Ее сотовый давно пропал, а другим она еще не обзавелась. Тогда она кликнула Лику, и та дала ей свой сотовый. Марья быстра набрав номер, и приложив телефонную трубку сотового аппарата к уху, услышала до более знакомый ей голос.

–Алло! Кто это?

В телефонной трубке сотового телефона Клавдия Ивановна услышала знакомый до более знакомого голоса.

–Я. – произнес женский голос. – Марья.

На другой стороне телефонной трубке Марья ощутила холодное молчание. По ее телу пробежал холод. Она почувствовала в этот момент, что что-то произошло. Что-то страшное. Тишина была зловещей. Предвестником чего-то ужасного.

Клавдия Ивановна холодным тоном пробурчала:

–Чего надо?

Эти слова были настолько холодны и безразлично брошены, что у Марьи душа ушла в пятки. Она понимала, что ее мать ненавидит ее. Не хочет ее видеть. Да, впрочем, если Марья умерла, то Клавдия Ивановна, очевидно, не расстроилась бы. Наоборот, она была бы рада тому, что ее дочь умерла. Ведь для Клавдии Ивановны она умерла еще тогда, когда Марья Анастамиевна стала неформалкой.

Марья сказала:

–Я хотела увидеть дочь Олеси. – сказала она. Затем прибавила. – Я знаю, что она жива, дочь Олеси.

В тот же миг Клавдия Ивановна отпарила:

–Ее нет. – затем она уточнила. – Она моя, и никому я ее не отдам. – после чего она сообщила следующее. – О ней никто не позаботиться лучше, чем я, ее бабушка. – затем она попросила. – И больше мне не названивайте. – затем добавила. – Ее для Вас не существует.

В сотовом прозвучали гудки.

Марья хотела еще раз набрать номер Клавдии Ивановны, но в последний момент она этого делать не стала. Она понимала, что теперь она просто никто. Девочка без ног. Инвалид. Инвалид, ждущий ребенка. Но кто знает, останется с ней ее ребенок? Ведь за ней нужен уход, а за ребенком тем более. И кто знает, кто поможет ей воспитать ее ребенка? Лика? Но у нее своя жизнь, и в какой-то момент она не сможет помогать ей. Это Марья сейчас понимала как никогда. Она была сейчас беспомощна. Даже передвигаться в кресле инвалида не могла. А за продуктами кто сходит? Поможет оформить инвалидность? Лика? Да, она это сделать может, но что потом? Это страшила Марью. Она осознавала то, что она может остаться совсем одна, и никого рядом не будет. Она даже не знала кто на самом деле ее отец? Клавдия Ивановна никогда не рассказывала о нем, а Марья как-то и не интересовалась. Она только знала одно, что они с Олесей были сестрами по матери, отцы же у них были разными. Но чтобы скрыть тот факт, что у них разные отцы, Клавдия Ивановна была вынуждена дать Марьи отчество ее мужа, который тогда уже прибывал в мире ином. Все запутанно было в этой семье. Тайна рождение Марьи была для нее на первом месте. Она не знала, кто ее отец? Желая это выяснить, она попросила Лику помочь ей в поисках ее отца, и Лика согласилась ей помочь.

За давно зашло за горизонт солнце. Ночь опустилась на город. Но его жители не спали. Ночные бабочки вылетели на улицы и приземлившись на улицах стали порхать своими крылышками привлекая к себе всеобщее внимания. Ночные клубы распахнули свои двери. Москва зажглась ночными фонарями. Жизнь продолжалась. Лишь Марья сидела в кресле инвалида которое было не подвинуть без усилий. И любовалась из окна проходящей мимо ночной жизнью Москвы. Она хотела туда! Вниз. На улицу, погулять. Но не могла. Кресло, в котором она сидела и в котором она проведет всю свою оставшуюся жизнь, не позволяла ей даже думать о том, что можно было погулять, порадоваться жизнью. Насладиться ею. Теперь она этого сделать не могла. И тут она подумала про себя:

«Лучше б я умерла».

Глава 5.
Почему Клавдия Ивановна ненавидела Марью?

Итак, самое время поговорить об отце Марьи. Кто он такой? Где он сейчас, и почему его нет сейчас у дочери? Об этом Вы узнаете в этой главе.

Итак, Клавдия Ивановна после разговора с Марьей долго думала о том, что она сделала ни так в своей жизни, что у нее выросла такая дочь? Она перебрала в памяти все события своей жизни, и не могла найти однозначного ответа на этот вопрос. Она все делала для того, чтобы ее дочери были счастливы, не нуждались ни в чем, все было б у них в достатке. Но это у нее не получилось. Что-то она сделала ни так. Ответ на этот вопрос все время был у нее на языке. Но она так и не смогла однозначно ответить на этот вопрос. Что? В это самое время ей на сотовый позвонили. Клавдия Ивановна ответила:

–Алло! Кто это?

На другом конце сотового аппарата она услышала женский голос.

–Эта Лика.

–Какая Лика?

–Лика, подруга Марьи.

–Что Вам нужно?

–Поговорить.

–О чем?

–О Марье. Ей сейчас плохо.

–А я-то тут при чем?

–Вы ее мать

–И что?

–Она Вас ждет.

–Я не желаю ее видеть.

–Почему?

–Я ее ненавижу! – заплакала Клавдия и отключила сотовый. – Ненавижу! – снова неистова выкрикнула она плача. Подойдя к детской кроватке, она посмотрела на дочь Олеси, и сказала ревя. – Как похожа на свою мать. – затем она отошла от детской кроватке, и подойдя к окну, подумала, что этот ребенок всю ее жизнь будет ей напоминать о ней. Об Олесе, и ее убийцы. Она не могла этого перенести, и решила завтра позвонить в службу опеки, чтобы те избавили ее от мучительных страданий. Да, она так и сделает. А пока, на нее нахлынули воспоминание о былом. Она невольно вспомнила Кирилла, отца Марьи. Стоя у окна, задумавшись, она вспомнила то, что хотела забыть. Итак, вот эта история.

Итак, начнем. Они встретились в санатории, где отдыхали по путевкам. Никто не знал, чем закончиться эта встреча. Ни Кирилл, ни Клавдия Ивановна. Как-то раз гуляя вдвоем по тропинке леса, он ей сказал:

–Сегодня пасмурно. Осень берет права в свои руки. И все-таки я счастлив. – А Вы?

–Тоже. – ответила Клавдия Ивановна. – Осень. – сказала она. – Время увяданий.

–Вы неправы. – возразил Кирилл. – Осень не время увяданий, а время тихого умиротворение.

–Вы в этом уверенны?

–Уверен. – ответил Кирилл, и привел пример. – Вот мы гуляем в этом лесу. Листья падают с неба. Ложась на землю, они укрывают ее своим одеялом. Мы идем по нему, и в какой-то миг задумываемся о тишине. – сказал он, затем добавил. – Люди начинают думать о покои и тишине. Им хочется насладиться этой тишиной. Они вдыхают лесной воздух, и он умиротворяет их.

–Вы правы. – согласилась Клавдия Ивановна, и глубоко вздохнув, добавила. Тишина – это единственное что нам неподвластно.

Кирилл удивился:

–Почему?

–Я живу в городе. – ответила Клавдия Ивановна. – А там, знаете ли, тишины нет.

–Согласен. – Кирилл сделал короткую паузу, затем сказал. – Так пока Вы здесь наслаждайтесь тишиной.

–Не могу.

–Почему?

–Мы отдыхаем. – ответила Клавдия Ивановна. – Но все же работа на первом месте. – затем она добавила. – Вот сейчас, я отдыха. В этом санатории, а сама думаю, о работе. Как там без меня, справляются ли или нет?

Тут Кирилл сказал:

–Но также нельзя! – затем добавил. – Надо и отдохнуть. – затем он предложил Клавдии сходить с ним на танцы. – Забудьте обо всем. – сказал он. – Сейчас просто отдыхайте.

–Может быть Вы и правы. – ответила Клавдия Ивановна. – Надо подумать и о себе, ни только о других.

–Я с Вами совершенно согласен.

Отдых, это самое приятное что может быть в жизни. Все хотят отдохнуть после трудового дня, а отправиться в отпуск после девяти месяцев каторжного труда, это само счастье, ни так ли? Идя в отпуск, человек расслабляется. Ему все нипочем. Он уходит от рутин трудовой действительности, и уходит в свой мир, мир грез и расслабленья на заслуженном отдыхе. Вот и Клавдия Ивановна позволила себе такое расслабление. Она препроводила свое время с Кириллом. Придя на танцплощадку, они долго танцевали. Во круг них словно никого не было, а может быть они просто никого не замечали. Сегодняшний вечер был только для них.

На утро они проснулись вместе. Лежа в одной постели, они не жалели ни о чем. Вчерашний вечер и то, что произошло после, было только для них. Клавдия Ивановна сказала:

–Сегодня прекрасный день! – за окном светило солнце. Оно словно говорила Клавдии Ивановне о том, что сегодняшний день был прекрасен, и предвещал много радости и счастья. Затем она сказала. – Надеюсь, что о сегодняшней ночи никто не узнает.

Кирилл, встав с кровати, поинтересовался:

–А почему кто-нибудь должен узнать? – затем он добавил. – Это никоем разе, никого не касается.

–Это так. – согласилась Клавдия Ивановна. – Но если прознают на моей работе, что я и Вы…

Не успев закончить предложение, Кирилл заверил:

–Не узнают. – затем он сказал. – Им не до того, у самих рыльце в пушку. Замараться побоятся.

Клавдия Ивановна поинтересовалась:

–Почему Вы так уверенны?

–А кто знает, что мы здесь вдвоем проводим время? Никто. Все думают, что все спят в своих комнатах.

–Да! – поняла Клавдия Ивановна, и вставая с кровати, поинтересовалась. – А мы в чьей комнате? В моей или в Вашей?

–В моей. – ответил Кирилл, и добавил. – Из моего окна открывается живописный пейзаж.

Клавдия Ивановна, одевшись, спросила:

–Какой вид?

–На море. – ответил Кирилл, поднимаясь с постели. Надев рейтузы и майку, он сказал Клавдии Ивановне. – Подойдите к окну, прошу Вас. Вы увидите замечательный вид из окна.

Клавдия Ивановна подошла к окну, и раскрыв шторы она увидела море. Оно было прекрасно. Тихое и спокойное как никогда. Оно было умиротворенное и покойное. И хоть и была за окном осень, вряд ли кто мог бы сказать, глядя на море, что оно осеннее и ветреное. Полный покой. «Штиль» как говорят моряки. Из-за горизонта уже поднялась осеннее солнце. Озарив своими лучами морской прибой. Клавдия Ивановна подумала: «красиво!» Она еще не разу в жизни не видела такую красоту. Лишь мрачные и унылые улицы пробегающих мимо нее городов, и больше ничего. Она поняла, что она попросту не жила, лишь препроводила свое время в заботах. Сейчас, глядя на эту красоту она чувствовала свободу. Свободу ото всего. От работы, от дома, от партии. Здесь она чувствовала себя раскрепощенной. И пусть она переспала с этим человеком, и, если узнают в ПБ о ее непотребном поведении, и взыщут с нее по полной программе, все равно, она была счастлива. Она не думала о грядущем, она жила сегодняшним днем. Она была счастлива.

Кирилл подошел к Клавдии Ивановне, и обняв ее за талию, поинтересовался:

–Ну как вид?

Они посмотрели друг на друга. Их взгляды сомкнулись, и Клавдия Ивановна тихо сказала:

–Красиво.

Затем, их уста сомкнулись в нежном поцелуе.

После завтрака Клавдия Ивановна гуляла одна на берегу моря. Она шла по берегу медленно, не спеша. Да и спешить ей было некуда. Она была счастлива. Счастлива потому, что поняла, что лишь сейчас она поняла, что такое простое женское счастье.

Но это счастье длилось недолго. Всякое счастье недолговечно, и это не исключение. Вряд ли можно было сказать, что на том история закончится, это не так. История имеет свое продолжение. Иногда оно счастливое иногда горькое. Что касается Клавдии Ивановны, то ее ждал некий сюрприз. Нежданный для нее и, впрочем, для всех. Никто не может знать, кого можно встретить где бы то либо? Иногда эти встречи бывают случайны, иногда намеренными. Иногда предсказуемыми. Итак, после прогулки по берегу моря Клавдия Ивановна вернулась в санаторий, и неожиданно для самой себя увидела Женю. Своего партийного работника и свою бывшую подругу, у которой Клавдия Ивановна в свое время отбила у нее своего будущего мужа, Анастаса Матвеевича Мщэртц. И с тех самых пор они стали врагами до самой смерти. Сейчас, когда они встретились, и презрительно, с ненавистной сжигающей их до глубины души ненавистью посмотрели друг на друга, было ясно, что их ненависть и вражда так и не прошла. Подойдя друг к другу, Евгения Романовна Штольц, так звали нежданную гостью, спросила с долей призрения:

–Я слышала, что Вы собираетесь занять кресло Митрофана Фадеевича?

Клавдия Ивановна, дав своей сопернице отпор, стрельнув в нее своим презрительными и ненавистным взглядом, отпарила:

–Это решение принято Петром Федоровичем.

–Я знаю. – бросила небрежно Евгения Романовна, с явным призрением и жестокой ухмылкой поинтересовавшись. – Сколько раз он поимел Вас? – затем она перефразировала вопрос. – Нет, сколько раз Вы дали себя ему, чтобы получить эту должность?

В эту минуту Клавдия Ивановна захотела дать Евгении Романовне в лицо. Вцепиться в нее словно кошка и расцарапать той все ее лицо. Но она сдержалась. Годы проведенные в застенках КПСС научили ее самоконтролю, и Клавдия Ивановна, ненавистно посмотрев в бесстыжие глаза Евгении Романовны, задала следующий вопрос:

–А Вы? – затем она добавила. – Мне с Вами не о чем говорить. – затем она добавила. – Да и иметь дело с такими как Вы, я не имею никакого желание.

Евгения Романовна жестоко отпарила:

–Мне представьте тоже.

На том и разошлись две заклятые подруги, две заклятые соперницы, две заклятые ненавистные друг другу и готовые убить друг друга немезиды.

Когда они разошлись, каждая в свою сторону, Женя подумала:

«ПОСМОТРИМ».

Клавдия Ивановна вернулась к себе в номер. Все было бы ничего, если бы ни эта встреча. Клавдия Ивановна не подозревала тогда, что эта встреча не была случайной. Женя была в этом санатории не на отдыхе. Она работала здесь по заданию ЦК. Но этого Клавдия Ивановна не знала, и не могла знать. Состоящая случайная встреча была лишь случайностью, и только. Но Клавдия Ивановна ошибалась. В этот самый момент она вдруг захотела увидеть Кирилла. Она вышла из своего номера и направилась в его номер. Когда же она постучала в дверь, проходящая мимо горничная поинтересовалась:

–Вы к кому?

Клавдия Ивановна ответила:

–Здесь проживает человек. – сказала Клавдия Ивановна. – Вчера мы договорились о встрече, – добавила она. – а он не пришел.

–Они уехали. – ответила горничная. Затем она добавила. – Еще на рассвете.

–Они? – удивилась Клавдия Ивановна, спросив. – Он был с кем-то?

–Да. – ответила Горничная. – Он был с женщиной.

Клавдия Ивановна ничего не сказала. Она лишь о чем-то подумала, но о чем? Этого мы никогда не узнаем.

–Хорошо. – тихо ответила Клавдия Ивановна, и уныло пошла прочь от двери, где проживал Кирилл, в сторону своей комнаты.

Горничная, ничего не сказав, тяжело вздохнув, пошла дальше по коридору и скрылась за поворотом.

Клавдия Ивановна, дойдя до своей комнаты, вошла в нее, и заперев ее на ключ, разревелась горькими слезами. Ей стало стыдно за свой поступок. Она поняла, что ей просто воспользовались.

Вернувшись домой, она приступила к своим прямым обязанностям, но вдруг ее вызвали на ковер к шефу, Петру Федоровичу. Тот сидел своим рабочем столом, в мягком удобном кресле. В свои пятьдесят лет он был довольно грузный человек. Принимая решения в своей жизни, он руководствовался лишь учением партии и ее направления. Вот и сейчас, вызвав к себе Клавдию Ивановну, он видел в ней лишь подчинению, и никого боле. На его столе лежала какая-то папка, и когда Клавдия Ивановна вошла в кабинет к Петру Федоровичу, и встала перед ним по стойке смирно, словно пионерка перед своим пионервожатым, тот сказал сиплым голосом:

–Вы где отдыхали?

Не поняв в чем суть вопроса, Клавдия Ивановна переспросила:

–Что?

Петр Федорович спросил снова:

–Где Вы отдыхали:

–В санатории. – растерянно ответила Клавдия Ивановна. Затем назвала его название. – В березке. – затем она спросила. – А в чем собственно дело?

–Так вот. – продолжил Петр Федорович. – Нам стало известно, что в санатории Вы занимались проституцией.

–Что? – ужаснулась Клавдия Ивановна. – Кем? – затем она, поняв, что оговорилась, спросила. – Чем я занималась? Проституцией? – затем она вопросила. – Да Вы с ума сошли!?

Петр Федорович раскрыл папку, и извлек из нее несколько фотографий, и протянул Клавдии Ивановне.

–Вот, – сказал он. – Посмотрите.

Клавдия Ивановна подошла к столу, и сев за него, посмотрела на лежащие на нем фотографии. На них была сфотографированы она и Кирилл. На нескольких из фото они ходили по лесу. Ничего предосудительного. А вот на других? Они были из тех фото, какие бы назвали сейчас порно снимки. Лишь невинный поцелуе и нежные объятия. Хотя, в те времена это считалась аморальном поведением. Клавдия Ивановна отложила в сторону фото, и спросила Петра Федоровича:

–И что из того? – затем она в свою защиту сказала. – Я не вижу здесь никакой аморалки, а о проституции и речи быть не может.

–Пусть так. – согласился Петр Федорович. Затем он вытащил из папки еще снимки, на которых был виден их танец, и то, как Клавдия Ивановна целует Кирилла. А на других было ясно понятно, что они делали в комнате, где Клавдия Ивановна провела ночь. Петр Федорович с гордостью сказал. – КГБ работает на славу. – затем он добавил. – Неужели Вы думали, что мы не проверим Вас, прежде чем назначить на такую ответственную должность?

Клавдия Ивановна уныло спросила:

–Кто сделала эти фотографии? – она уже знала ответ на этот вопрос. Та горничная, вот кто поставил просушку и камеры в комнату Кирилла. Но кто их доставил по адресу? На этот вопрос был очевидный ответ. Евгения Романовна. Вот кто их доставил по адресу. Горничная говорила, что Кирилл уехал с кем-то. Теперь не было сомнений, что эта кто-то, эта Евгения Романовна. Больше некому. Клавдия Ивановна поинтересовалась. – И кого на это место Вы назначите? – и отвечая сама себе на этот вопрос, она предположила. – Евгению Романовну?

–Ее.

Тут Клавдия Ивановна съязвила:

–А она что, не проститутка? Вы ее проверяли?

–Ну знаете ли? – пригрозил Петр Федорович. – Вы много себе позволяете, дорогая Клавдия Ивановна. – затем он прикрикнул. – Знайте свое место, а в ЦК не рыпайтесь. «Туда путь заказан», – затем он сказал. Будите пока под началом Евгении Романовны, а потом посмотрим. – секунду помолчав, он бросил. – На этом все, свободны.

Клавдия Ивановна встала изо стола, и спросила:

–Если я напишу Кириллу письмо, Вы ему передадите?

Петр Федорович изучающе посмотрел на Клавдию Ивановну, а затем бросил:

–Вы свободны.

Клавдия Ивановна, выйдя из кабинета Петра Федоровича не могла только понять одного, если Кирилл выполнял задание КГБ, то зачем он сделал то, что сделал? Ведь это подло, воспользоваться и бросить. Ответ пришел сам собой. Евгения Романовна, вот глава этой истории. Она сделала все что можно чтобы отомстить ей. Тут Клавдия Ивановна вспомнила, что у Жени был брат. Она его никогда не видела, и уж не увидит вовсе. Это он, Кирилл, больше некому. Он брат Жени, и он отомстил за сестру.

Прошли недели, и Клавдия Ивановна поняла, она в положении. Ее шеф, Евгения Романовна отправила ее в долгосрочный отпуск, а затем уволила ее. Так и закончилась эта история. Клавдия Ивановна потеряла все. Работу, уважение. Путь в партийную элиту был для нее закрыт, и даже в областных районах ее не принимали на работу. Все было кончено. С рождением Марьи Клавдия Ивановна сникла. Она не могла смотреть на свою младшую дочь, ведь она разрушала ее карьеру, и напоминала его, Кирилла. С котором она никогда не встретилась. Вот и вся история рождение Марьи.

Сейчас, стоя у окна, и вспоминая те события давно минувших дней, она осознавала, что в том, что случилось есть и ее вина. Она позволила себе тогда расслабиться и влюбиться. Но этого делать было нельзя. В эту самую секунду, она в истерическом припадке, стала крушить все вокруг. Безумие и глубокое отчаяние. Она винила саму себя и не могла простить. Марья погубила ее карьеру, убила ее дочь Олесю, а теперь она инвалид, и за ней надо ухаживать. Она ненавидела Марью. И в эту самую секунду желала ей смерти. Когда же припадок истерического припадка прошел, и Клавдия Ивановна пришла в себя, она услышала рев ребенка, и подойдя к нему взяла его на руки, и убаюкивая его приговаривала:

–Я никому не отдам мое чадо. – она поцеловала ее в лобик, и добавила. – Никому. – в эту самую секунду Клавдия Ивановна вспомнила что ей звонила Лика, подруга Марьи она вспомнила, что та говорила по телефону, что Марья хочет видеть дочь Олеси. Клавдия Ивановна посчитала это за попытку отнять у нее ребенка, и она решила просто уехать из города, а ребенка сдать в ясли. – Так будет лучше для всех. – решила она. – Ребенок будет под присмотром, и я не буду обременена. – может она и была по-своему права, не знаю? По крайне мере Клавдия Ивановна надеялась, что это правильное решение. Ведь в яслях ребенок будет в безопасности, а она свободна.

Глава 6.
Нежданная встреча

Вернемся к Марье и ее подруге Лике. Начнем с того, что Лика после того, как позвонила Клавдии Ивановне и получила жесткий отказ в том плане, что Марья никогда не увидит свою племянницу, сказала Марьи, что Клавдия Ивановна не согласилась привести к ним девочку. Что она вообще не хочет, чтобы мы имели с ней какое-либо дело, и у ней забыли навсегда.

Лежа в кровати, Марья поинтересовалась:

–А может нам ее удочерить? – затем она поправила. – Вам, Лика.

Лика внимательно посмотрела на Марью, и прочтя в ее глазах нечто страшное, воскликнула:

–Не сметь даже думать об этом! – затем она сказала. – Многие люди живут хуже, чем Вы Марья. Но они не сдаются.

–Я не понимаю. – ответила Марья. – О чем Вы это сейчас говорите?

–Об этом. – сказала резко с чувством переживание за свою подругу Лика. – Я что не понимаю!? Хотите, чтобы я воспитывала ребенка, а сами в кусты? – рвала и метала Лика. – НЕПОЛУЧИТЬСЯ. – заявила она ей. – Воспитывать будем вместе, и ни о каких суицидов не может быть и речи.

Обескураженная Марья, ничего не понимала. Она не понимала, при чем здесь суицид? Ведь она и не думала об этом. Тут до нее дошло, что Лика вспылила из-за того, что она сказала: А может нам ее удочерить? – затем она поправила. – Вам, Лика. Да, это так. Очевидно, не поняв до конца смысл ее предложение, Лика вспылила.

–Вы подумали? – улыбнулась Марья и рассмеялась. – Ну, с позволения сказать Вы дура, Лика. – затем она сказала. – Ни о каком суициде речи не было. Я лишь хотела сказать, когда предложила удочерить ребенка Олеси, что мне-то возможно не дадут ее удочерить, – объясняла Марья. – А Вам Лика могут разрешить ее удочерить, и только.

На лице Лике возникло глубочайшее непонимание. Она не могла поверить сама себе, что неправильно поняла Марью. Ведь в действительности та была права. Ей могут не дать удочерить дочь Олеси, ее племянницу, а Лика может. У нее больше шансов чем у Марьи удочерить маленькую девочку.

–А я-то тут подумала!? – облегченно вздохнула Лика, и обе женщины рассмеялись.

Марья сказала:

–Вот дура!

Лика тотчас же отпарила:

–Точно. – после чего Лика сказала. – Я, конечно, помогу. Признаться мен тоже не доставляет особой радости видеть, как дочь Олеси воспитывает этот монстр. – затем она добавила. – Excusez de l'impertinence. «Извините за дерзость: французский».

Марья, услышав французскую речь, поинтересовалась:

–Почему на французском?

–Не знаю. – пожала в ответ плечами Лика. – Просто сказалось. – затем она поинтересовалась. Хочет ли она приобрести какую-нибудь профессию? На что услышала грустный ответ.

–Какая тут профессия? У меня же нет ног.

–Есть профессии, в которых ноги не играют никакой роли.

–Это что еще за профессии такие? – удивилась Марья. – хотела бы я посмотреть на тех умников, – раздраженно сказала Марья, и добавила, – кто не пользуется ногами в своих профессиях.

Понимая всю безысходность сложившийся ситуации, Лика сказала:

–К примеру литераторы.

На что Марья отрезала:

–Писателем можно и не быть, если закончишь литературный институт. – затем она добавила. – А кто его не закончил, тот возможно и писателем стал бы. – затем она с явной легкой иронией заявила. – Жаль, что в России бесплатно книги не печатают. – затем она отрезала. – Кто талантлив, у того и денег нема. А кто бездарность, того печатают. – затем она сказала. – Вы правы, в этой профессии ноги не нужны, одни только деньги. – затем она привела пример. – Я как-то свои стихи хотела опубликовать, так мне заломили такую сумму, наверное, весь десятилетний бюджет России можно было съесть за эти деньги.

Лика схватившись за грудь, воскликнула:

–Не может быть?

Марья с унынием ответила:

–В этой стране все что угодно может быть, даже если этого быть не может.

Тут Лика поинтересовалась:

–А что, пишите?

–Разное. – ответила Марья. – Так называемые произведения о жизни, такая какая она есть без утайки и лжи. – затем она с отчаянием сказала. – Да они никому по правде не нужны. Кто захочет читать сам о себе правду? Лучше прочтут о чем-то ином, – затем она привела пример. – как воруют, например. Сажают потом исполнителей, а заказчики в стороне остаются. Ведь они сильные мира сего. Всегда в тени и на веду. А те, кто украдет грош, посадят. Вот так-то, – закончила Марья. – такие вот дела.

Лика понимала, что Марья права. Все в этом мире изменилось, и не в лучшую сторону. Начало девяностых озменавались бандитскими разбойниками, лихими парнями так сказать. Сколько тогда народу полегло, ужас.

–Так что же дальше? – тихо спросила Марью Лика. – Как жить дальше? Что будете делать?

Марья пожала плечами, сказав:

–Не знаю? – затем она сказала. – Может быть я поступлю… – она сделав паузу, удрученно добавила. – Хотя куда там, везде деньги нужны, даже если говорят, что это бесплатно.

–Может быть оно так и есть. – согласилась Лика с Марьей. Затем она сказала. – При КПСС так обнищал народ что, теперь все мало ему, как не посмотри. – затем она сказала. – Хоть и при КПСС было бедно, зато люди жили, а при России все стали миллионерами, зато половина в могиле, а вторая половина в тюрьме. – она, сделав паузу, неоднозначно закончила. – Вот и думай, когда на Руси жить было хорошо?

Разговор зашел в тупик. Обсуждение того, когда на Руси жить было, хорошо подошел к концу. Говорить было не о чем. Теперь, чтобы вернуться к разговору об Олесе, первоначально Марья поинтересовалась:

–Как бы мне раздобыть коляску, чтобы я могла перемещаться?

–Это надо обратиться в соцзащиту. – ответила Лика. – Они занимаются этими вопросами. – затем она сказал. – Но сначала нужно оформить инвалидность.

Марья сказала:

–Одна я не справлюсь. – затем она спросила. – Поможете?

–Конечно помогу. – поспешила ответить Лика, и затем заверила. – Можете всегда на меня рассчитывать.

Оформление инвалидности было трудоемким и тяжелым трудом. Коляску, которую получила Марья в Раменской хирургии была неподъемная. Ее нельзя было сдвинуть с места, и поэтому Лике пришлось нанимать людей, чтобы те помогли ей перетащить Марью на первый этаж многоквартирного, и вынести ее во двор, чтобы усадить на задние сидение Ликеной авто. Обход врачей продолжался целую неделю или две. Затем ее поставили в очередь на оформление группы, на месяц вперед. И только взятка помогла получить ее на следующий день. Третья – работающая, такой был вердикт комиссии. Та посчитала, что если у Марьи есть руки, то и работать она может, а остальное неважно. В собесе ей назначили мизерную пенсию, и отправили на все четыре стороны. Что касается соцзащиту, то на коляски у них была очередь на полгода вперед. Так что инвалидную коляску Марья можно сказать не получила. Вместо этого она получила справку, что не может самостоятельно передвигаться, и ей требуется инвалидная коляска. Заверенной сотрудником собеса и главврачам городской больницы Лику направили в магазин по продаже инвалидных колясок, костылей и прочие. Там все же Лика купила инвалидное кресло, выложив за него годовой свой бюджет. Зато чешское, легкое. Ни то что дали в больнице, русское, двухтонное. На нем даже сидеть неудобно, спину ломит, и кости жмут в подлокотниках. А ездить вообще невозможно. Зато русское, патриотическое.

Лика прогуливалась в парке вместе с Марьей. Та весило руками крутила колеса инвалидного кресло, смотрела по сторонам, и любовалась природой. Осень близилась к своему финалу, вот-вот вступит в свои права белоснежная зима. Марья сказала:

–Я хочу полюбоваться этой красотой.

Лика подвезла коляску к неподалеку стоящей лавке. Поставила ее у нее, а сама села рядом.

Марья сказала:

–Я всегда любила осенний листопад. Вот и сейчас укрытый желтым ковром опадающих листьев, я чувствую какое-то умиротворение. Мне хорошо, и я рада этой успокаивающей умиротворенности.

–Я тоже. – тихо ответила с грустной и печалью и в то же время радостью Лика. – Все покойно. «Покойно как никогда», – затем она сказала. – Мне иногда кажется, что в такую погоду хочется просто отдохнуть, забыться. – сделав паузу она тихо добавила. – Только я, и больше никто.

–Что? – переслушала Марья. – Что Вы сказали?

–Ничего. – ответила Лика. – Просто иногда всем хочется побыть одним. – призналась она, и добавила. – Наедине с самой собой.

–Так давайте помолчим. – предложила Марья. – Каждая подумает о чем-то своем, личном.

–Я уже давно ни о чем не думаю, – призналась Лика. – и не могу ни о чем думать. – затем она сказала. – Все что есть у меня это Вы, Марья.

Тут Марья потребовала объяснений:

–Что Вы имеете в виду?

–Ничего. – с грустью ответила Лика. Затем она призналась. – Я не могу иметь детей. – она заплакала, и затем добавила. – У меня мертвые яичники. – затем она добавила. – Это приговор.

Марья долго молчала. Она не знала, что сказать? Ей не было что сказать по этому поводу. Она понимала, что сама она никогда не вырастит своего ребенка, а Олеся? Если она еще возьмет и ее ребенка? Если его ей дадут? Сможет ли она его вырастить? Вряд ли. Тут она словно успокаивая Лику, сказала:

–Давайте удочерим ребенка Олеси, и вместе с моим ее вырастим. – затем она добавила. – я возражать не буду, ведь мне одной даже своего ребенка не вырастить.

Лика тихо, нежно-вопросительным взглядом посмотрела на Марью, и ее сердце облилось кровью. Она понимала, что эта бескорыстная жертва со стороны Марьи была добровольной. По сути, она предложила ей стать няней для обоих детишек. Их второй мамой.

–Я всегда знала, что у вас Марья добрая душа, – сказала Лика. – а сердце еще добрее. – затем она заверила Марью, что завтра она подаст от их обеих заявление в соцзащиту, в отдел семьи и ребенка о том, чтобы им обеим разрешили удочерить дочь Олеси Анастасиевны Мщэртц.

В это самое время по пару прогуливалась какие-то три женщины. Одна из них сидела в инвалидном кресле, вторая находилась за ним, и везла это кресло. А около них шла третья женщина. Марья, увидев ее, никак не могла вспомнить, где она ее видела. Ее лицо было ей знакомо, но она так и не могла вспомнить, где она ее видела? Марья никак не могла вспомнить, где она ее видела. Мучительно вспоминая, где бы она ее могла видеть, она так и ни вспомнила, где она ее могла видеть? Вся информация была стерта. Проходя мимо Марьи, никто даже не обратил на нее внимание ее словно не было ни для кого. Со стороны казалось, что ее будто бы и не существовало вовсе, даже для той которая, как и она сидела в инвалидной коляске. На миг Марья ужаснулась. Она вдруг поняла, что никто не посмотрит на нее. Некому ни надо девочка-инвалид. Инвалид которая не имеет ног. Она теперь отчетливо и ясно поняла, что она осталась одна. Она такая же как эта девочка и инвалидном кресле. Ее просто везут на прогулку. Кто-то кто за ней все же ухаживает. А не будит их, кто станет ухаживать за ней и за кем-то бы ни было? Понятное дело, никто. Что дальше? Лишь пустота. Так и на душе у Марьи было пусто и уныло. Ко всему прочему шелест опавших листьев говорили ей о том, что ничто не может быть вечно. Она так же, как и они когда-то увянет, и тогда деваться будет просто некуда, лишь ждать сидя у окна старушку-смерть. В эту минуту одна из женщин обернулась, и с жалостью посмотрев на Марью, тяжело и горько вздохнула. В эту самую минуту она узнала ее. Да, эта та девка с пушкинской площади которая курила и пила. Она вспомнила, как один из парней, крикнул словно издеваясь. – «Во! Глядите! Юбка сидит, думает? – вся компания рассмеялась. Затем он крикнул. – Эй! Тормоз, я к тебе обращаюсь! – затем он под нос плюнул. – Чувырла. – затем он снова крикнул. – Твое время прошло! Что сука! Сидишь? Дома небось миллионы лежат. – затем он крикнул. – Эй, я к тебе обращаются, швабра! Где миллионы?

–Да что с этой сукой говорить? – раздался чей-то женский голос. – Не видишь Сань, она не из наших.

–А мне плевать. Ишь, какая краля сидит! Читает? Сразу видно из тех, интеллигентка сраная. – затем он обратился к какому-то парню. – Эй коришь, наливай. Сейчас она с нами за свободную жизнь выпьет.

Коришь налил стакан водки, и протянул его своему корешу, Сани.

–Держи.

Тут сидящая рядом девка, с призрением сказала:

–Да она небось и сигареты никогда не пробовала курить? – и закурив одну сигарету, она бросила. – Сука. – и сделав затяжку, она сказала. – Блин, водки хочу, и взяв бутылку водки, начала пить из горла. Затем поставив бутылку на скамейку, сказала. – Вот так надо. – затем она обтерла губы рукой, и сделав затяжку, крикнула. – А ты так можешь?

Тут все увидели, как женщина встала с лавки и пошла прочь.

Вслед ей эта компания что-то кричала. Но Вероника уже не слушала их. Признаться ей было все равно. Она знала, что то, что она написала в этом журнале, поймут единицы, а остальные просто проигнорируют это, и будут жить дальше, как неформалы – граждане новой России. Сейчас она шла к себе домой, домой, где ее ждали Лена и Вера. Она взяла их к себе, чтобы помочь им. Помочь выйти из этого положение, в которое они попали. И в это время ее сотовый зазвонил. Вероника взяла трубку сотового, и нажав кнопку вызова, спросила:

–Это кто?»

Да, она не забудет этого никогда. Будет помнить до своей гробовой доски и даже после смерти.

Тем временем, Марья пристально смотрела на женщину, прошедшую мимо нее. Она не могла вспомнить, где она ее видела? Но она своим нутром чувствовала, что она ее знает, а та знает ее.

Трое женщин остановились. Все трое посмотрели на Марью, и затем, одно из женщин что-то сказала своим спутницам, а затем все трое направились к Марье. Когда они к ней подошли, Марья поспешно поинтересовалась:

–Мы знакомы?

–Да. – тихо ответила женщина. – Мы знакомы. – она молча смотрела на Марью. Ей не было что сказать? Да и говорить-то было нечего. Впрочем, женщина сказала. – Помню, недавно Вы были красноречивей. – сказала она. – Обкурились и об пились. – затем она поинтересовалась она, а затем сыронизировала? – И где же теперь так называемые Ваши друзья? – затем она усмехнулась. – Что, бросили?

–Нет. – ответила ничего не понимающая Марья. – Они меня не бросили. – затем она добавила. – Они погибли.

Женщина тотчас же отпарила:

–Сожалею. – затем бросила. – Но вряд ли Вы понимаете значение этого слова; сожалею.

–Нет. – ответила Марья. – Я хорошо понимаю значение этого слово. – затем она добавила. – Как никогда. – затем она спросила. – Все же, кто Вы?

Женщина представилась:

–Меня зовут Вероника Васильевна. – затем она напомнила. – Я та женщина, – строго сказала она, – которую Вы так ласково прогнали с Пушкинской площади.

Тут Марья вспомнила:

–Конечно! – и с радостью что все же она вспомнила хоть что-то, с явным восторгом добавила. – Юбка.

–Не знаю для кого как? – строго сказала Вероник Васильевна. – А для Вас я Вероника Васильевна. – затем она подчеркнула. – Прошу запомнить.

Марья побледнела. Ей было стыдно что она назвала эту женщину, юбкой. Это всего лишь сленг, и ничего больше. Молодежный сленг, который зародился еще в конце восьмидесятых, или раньше? Кто знает? Марья извинилась, а затем представилась:

–Меня зовут Марья, а эта… – она хотела представить свою подругу Лику, но той не было намести. Марья подумала, что Лика куда-то ушла, и она здесь, не по далека.

Вероника Васильевна поинтересовалась:

–А эта? Что?

–Ничего. – весело ответила Марья. – Очевидно свежий воздух ударил мне в голову. – сказала она. – Вот и все думаю, что я не одна.

–Ясно. – ответила Вероника Васильевна. Затем она снова напомнила свое имя и представила спутниц. – Эта сидящая в кресле милая девушка, Лена, а эта ее подруга, Вера.

ВЕРА: – Очень приятно.

ЛЕНА: – Очень приятно.

МАРЬЯ: – Мне тоже.

Марья предложила женщинам сесть на скамейку, и сев, женщины разговорились. Они говорили обо всем, в том числе и о том, как они дошли до такой жизни. Каждая из них рассказала свою историю. Лена и Вера рассказали о докторе Зенькове, и о том препарате, который стал их пропуском к наркотикам. Марья рассказала о том, как она потеряла ноги. О том, что ее друзья погибли, а она осталась беременной. Выслушав рассказ Марьи, Вероника Васильевна с горечью сказала:

–Что ни говори, но за свою беспечность всегда надо платить. – она тяжело вздохнула, и добавила. – Жаль, что порой беспечность приводит к непоправимому результату, порой трагичным.

Марья поинтересовалась:

–О чем это Вы?

–Об этом. – сказала Вероника Васильевна. – О том, что сейчас уже поздно искать виновного, результат налицо. – затем она добавила. – Теперь только кресло-инвалида – это удел всех, кто относиться беспечно к своей жизни.

–Вы правы. – согласилась Лена. – Мы не понимаем порой что за свою беспечность порой приходится расплачиваться, а когда понимаем уже поздно.

–Да, – задумчиво ответила Марья. – беспечность никогда не была ненаказуемой.

Вероника Васильевна посмотрела на часы.

Лена поинтересовалась:

–Который час?

–Половина шестого.

–Нам пора. – сказала Лена. – скоро стемнеет, а нам еще домой надо как-то добраться.

–Да. – согласилась Вера. – Пора домой.

Вероника Васильевна поинтересовалась:

–Вы здесь одна?

–Нет. – ответила Марья. – Со мной подруга.

Попрощавшись три женщины, ушли, оставив Марью сидеть у скамейки в инвалидном кресле.

В этот момент появилась Лика с пакетом-сумкой в руке. Она, как и раньше сидела на скамейке рядом с Марьей, а пакет-сумка лежала рядом.

Увидев Лику, Марья сказала:

–Я не заметила, как Вы вернулись.

–Я никуда и не уходила. – ответила Лика. – Была здесь, недалеко. – она показала левой рукой вдаль. – Он у той палатке.

Марья посмотрела вдаль, туда куда показывала рукой Лика, и увидела стоящую неподалеку палатку, у которой стоял народ. Марья поинтересовалась:

–Что там продают?

–Воду и булочки. – Лика достала из пакета-сумке булочку, и протянув ее Марьи, поинтересовалась:

–Будите?

Марья взяла булочку, и поблагодарив подругу, поинтересовалась:

–Попить что-нибудь есть?

–Простая вода.

–Хорошо, давайте. – поспешно ответила Марья, добавив. – Пить хочется очень.

Лика дала Марьи воду, и та, открыв ее тотчас принялась пить. Она пила ее с жаждой. Казалось, что Марья не пила целую неделю, а затем она увидела следующее.

Глава 7.
В парке

Итак, Лика дала Марьи воду, и та, открыв ее тотчас принялась пить. Она пила ее с жаждой. Казалось, что Марья не пила целую неделю, а затем она увидела следующее. На парк опустилась тьма. Все вокруг стало темным-темно. Ничего не было нигде видно. Какой-то страх и полная опустошенность чувствовалось из темноты. Но вот включились фонарные фонари, и на дорогу упал тусклый свет. Марья посмотрела вокруг, все было в полумраке, и лишь вдали у палатки скопилось множество народа. Они стояли в очереди и что-то покупали. Затем они направились по дороге к скамейке, где сидела Лика, и Марья. Приближаясь все ближе и ближе, Марья видела их, но не могла понять, кто они такие. Казалось, что они были совсем из другого времени. И ни то, что из другого времени, из другой эпохи. Мужчины так же, как и женщины, были одеты в костюмы и фраки восемнадцатого – девятнадцатого века. Кто-то в руке держал трость, кто-то зонтик.

Марья недоуменно посмотрела на Лику, и увидев, что та смотрит на нее, поинтересовалась:

–Что происходит?

На лице обеих женщин читалось недоуменное удивление.

–Не знаю. – ответила Лика, и посмотрев на проходящих мимо людей, предположила. – Очевидно это из-за пирожков и воды, которые мы съели.

–Наверное я сплю. – предположила Марья. – И сейчас Вы и все эти люди снятся мне.

–Возможно это так оно и есть. – согласилась Лика, и предположила. – Я даже готова допустить, что мы обе спим, но почему нам тогда сниться одно и то же? – не понимала Лика. – Почему?

Марья растерянно пожала плечами.

–Сама не знаю, почему?

В этот самый момент к скамейке подошла какая-то женщина, и села. Женщины посмотрели на нее, и Марья тотчас признала в ней свою сестру, Олесю Анастасиевну. Она посмотрела на сестру, и сказала:

–Это я, Олеся. – грустная женщина с потерянным лицом. Впрочем, лицо как таковое у нее было, но оно было безрадостным, унылом, потерянным. Мы никогда не задумываемся над тем, что вообще такое, потерянное лицо? Для кого-то это сравнимо с честью. Для кого-то с долгом. Для иных упасть в глазах общество. Они так стремиться ввысь, что даже не замечают, что, по сути, они уже внизу. Они не существуют по их неверному мнению, что они потеряли лицо, ударили в грязь так сказать. Может быть по-своему они и правы. Но все же, что есть выражение, потерянный вид, и выражение потерять лицо? Они кажутся разными, но, по сути, это одно и то же. Разница лишь в том, что выражение потерять лицо – это попросту лишь утратить доверия коллег или семьи, а выражение ударить в грязь это значить сделать какой-либо поступок, который будет до того неприличен, что вам скажут эти слова, и вы потеряете лицо, то есть вы перестанете существовать как личность в их глазах. Что касается Олеси Анастасиевны, то выражение потерять лицо, для нее было заключено в следующем. Она потеряла ребенка, и теперь зная, что ее дочь у ее матери, а та могла сделать с ним что угодно, а защитить его она не могла. Это и значило для нее, потерянное лицо. Она сказала:

–Моя дочь в опасности. – затем она добавила. – Ее наша мать хочет отдать ее на попечение государству. – затем она жалобно, словно прося о помощи, произнесла. – Спасите мою дочь, Диану. Так я ее назвала по имени. Подайте заявление в службу опеки. Не дайте Клавдии Ивановне сделать задуманное.

Не зная, что и сказать, Марья сказала лишь одно:

–У меня есть такая мысль, но кто мне ее доверит? Ведь я – инвалид.

Тут Лика спросила:

–А Лика, она сможет помочь?

–Не знаю. – ответила Марья, и посмотрев на Лику, спросила, поможете?

–Конечно. – заверила Олесю Анастасиевну Лика. – Помогу.

–Хорошо. – облегченно вздохнула Олеся. – Теперь я спокойна. Затем она сказала. – Я еще не умерла.

От этих слов Марья остолбенела. Кто бы мог подумать, что сказанное Олесей Анастасиевной будет правдой? Ведь она погибла, так во всяком случае сказали Марье врачи.

–Но как это возможно?

–Авария была подстроена. – неожиданно сказала она. Затем она рассказала о том, что некий доктор, которого звали, Кум Карла Ибрагимовича, заинтересовался ее ребенком. Он говорил, что он родиться больной, что у нее врожденная ДЦП, и ему потребуется специальное лечение: – Тогда он предложил мне избавиться от ребенка, а когда я отказалась, он заявил, что я еще пожалею, что не сделала аборт. Когда я узнала о том, что Вы, Марья в больнице, – продолжала свой рассказ Олеся, я тотчас же приехала к Вам, и здесь я встретила доктора Кум. Он мне снова предложил сделать аборт, и когда я отказалась, он, каким-то образом устроил мне преждевременные роды. Очевидно все дело в успокоительным, которое мне дали, прежде чем когда я посетила Вас. – затем она продолжила. – Когда меня повезли в роддом, я по дороге родила. А так как на мосту была огромная пробка, вскоре приехала еще одна скорая, и повезла меня через Сафоновский переезд, в роддом. – затем она сказала. – По дороге мне сделали как мне сказали, успокоительный укол, и я уснула. – затем она сказала. – Теперь я в коме, лежу в московском центре. Что касается моей дочери Дианы, то эта так называемая авария, была выдумана самим доктором Кум. На самом деле никакой аварии не было, была лишь пародия на нее. Кто-то сказал, что на Сафоновском переезде была авария, и доктор Кум воспользовался этой информацией, и, убедил в этом Клавдию Ивановну. Та взяла ребенка к себе, а сейчас хочет от него избавиться. – затем она сказала. – Это на руку доктору Кум, и он сейчас хочет во чтобы-то не стало заполучить ребенка.

Не веря услышанному, Марья поинтересовалась:

–Зачем это ему надо?

–Все дело в деньгах. – сказала с удручающею грустью Олеся Анастасиевна. – Дети идут на трансплантацию. – сказала она. – Самый лучшей материал, – с усмешкой добавила она, и с иронией произнесла. – Не испорченный. – затем она попросила снова о помощи. – Теперь Вы понимаете, почему я прошу помощи? Я прошу ее не ради себя, а ради моей дочери, и справедливости, какой бы она ни была.

–Мы, конечно, поможем Вам. – заверила Олесю Марья. Она была вне себя от услышанного. Она даже не понимала, как это вообще возможно, чтобы доктор отнимал ребенка от матери? Лишал ее материнства, а ребенка попросту лишал жизни. И ради чего? Денег. Лишь деньги главное в их жизни. Деньги, и ничего другого. Ведь деньги – это бог или боги. Их много. В каждой стране она своя – валюта. Ее много, и лишь три из них наиболее ценны, Американский доллар, Европейская евро, и Английский Фунт-Стерлинг. Все остальные понятия о валюте, эфемерны. А что касается Российского рубля, то его вряд ли можно увидеть, лишь в России. Кстати, Вы знаете почему Россия до сих пор в рублевой зоне? Не знаете, так я скажу. Российская заработная плата составляет около сорока тысяч на две тысячи двадцатый год, – его начало. А в евро она бы составляла пятьсот шестьдесят три евро. Как говорится поднимать заработную плату в евро никто не захочет, да этот невыгодно России. Ведь тогда свой бюджет чиновнический аппарат должен пересмотреть, а это значит уменьшения их заработных плат. А кто добровольно от денег откажется? Лишь дурак. Правда сейчас вышла банкнота в две тысячи рублей. По цвету вроде евро, а по сути… бумага, бумага и есть. Дубовый рубль, так его прозвали в народе. Но вернемся к Марье. Она сказала, заверив Олесю. – Мы завтра же подадим заявление на совместное удочерение или опеку. – затем она спросила. – А что это за место?

–Другой мир. – объясняла Олеся Анастасиевна. – Мир, где нет страданий и мучений, только покой. Покой и умиротворение с самим собой.

Марья поинтересовалась:

–Разве существует такой мир?

–Да. – ответила Олеся. – Существует, – затем она показала рукой на дорогу по которой шли прохожие. – Вот он, мир покоя и безмятежной души. – затем она сказала. – Они, люди идут по дороге к покою безмятежного пути. Они идут и им покойно. Все здесь покойно. Тишь и благодать, покой и безмятежный дух. Что нужно еще для счастья? «Больше ничего», – затем она сказал. – Жаль, что на земле нет такой же безмятежной красоты и покоя. Безмятежной души. Лишь деньги на земле дороже всех на свете, и оттого всечеловеческие проблемы.

–Вы правы. – согласилась Марья с Олесей. – К сожалению везде ценят деньги, а о покое как-то само собой забывается.

–Вот видите, я права. – затем она добавила. – Жаль, что люди не понимают этого.

–Ничто на земле не вечно. – сказала Марья. – Может быть люди когда-то поймут, что все на свете не вечно, и деньги, это всего лишь пыль, а покой, он вечен. – затем она спросила. – Так я могу быть уверенна, что мою дочь Диану, избавите от страданий, которые уготовила ей Клавдия Ивановна, наша мать.

–Да, уверенна. – затем она добавила. – Я же уже говорила об этом.

–Да, говорила. – тихо ответила Марья. – И я пообещала выполнить Вашу просьбу. – затем она призналась. – У меня самой была такая мысль.

–Хорошо. – тихо сказала Олеся. – Так оно и будет. – затем она исчезла, оставив Марью, сидящей в своем кресле.

Когда Олеся исчезла, Лика спросила:

–Как Вы думаете, она сказала правду?

–Это Вы о чем?

–О докторе Кум?

–Не знаю. – неуверенно ответила Марья, и добавила. – C этим надо разобраться. – затем она тихо сказала. – Пора домой. – Лика встала со скамейки, и обойдя кресло-каталку сзади, взяла ее за ручки, и повезла по дороге к выходу из парка. Они даже не заметили, что шли по дороге, по которой еще шли люди из иного века. Другого времени, другой эпохи. Марья сидела в кресле, и задумчиво смотрела вдаль. День заканчивался, а время, нет. Оно словно бежало впереди нее, и тотчас же замедлялась. Шедшие возле нее люди словно вихрь помчались вдаль, оставив после себя лишь призрачное воспоминание о былом. Тем временем Лика везла Марью. Она видела, что все ускорилось. Ветер зашумел и желтые листья сорвало с веток деревьев, и они закружились в пришедшем вихре лунного света, и тихо легли на землю. Укрыв ее желтым одеялом, они словно светились под желтым светом бабушке-луны, и мерцания ночных звезд. Все тихо и хорошо. Покой и тишина. Гулять бы по такой дороге, и не о чем не думать. Жаль, что сказка заканчивается, и начинается жизнь.

Выехав из парка, Марья и Лика попали в водоворот реальной. Мимо них пролетали авто, народ суетливо спешил куда-то. Не замечая друг друга, они летели лишь только вперед. Не оглядываясь по сторонам. Они шли только вперед. Не останавливаясь ни на единую секунду. Для них она как бы и ни существовала. Люди просто не замечали ни Лику, ни Марью. Да, впрочем, что их замечать, ведь в толпе жизненного пути и его никто не замечает других проблем. Проблем других, тех кто не может вести полноценную жизнь. Кто они? Инвалиды. И никому они не нужны. Лишь они вынуждены доказывать другим, что они на что-то способны, но все их попытки тщетны. Лишь жалость их удел, и глубокое сочувствие, которое можно засунуть, в… Государство даже пенсию зажимает, только говорит, что прибавляет, а на самом деле? Нет. Попробуй инвалиду прожить на десяти тысячах целый месяц. На лекарства не хватит, а на жизнь уж… а еще за квартиру плати. Смех, да и только.

Марья посмотрела на Лику, и с грустью сказала:

–Очевидно на такси нам не доехать, а на метро тем более. – затем она пояснила. – Ведь лифты для инвалидов-колясочников в нем не предусмотрены.

–Что ж, – с грустью сказала Лика. – Вы правы. – затем она как бы подбодряя сама себя, и Марью, сказала весело. – Да ну его, это такси и это метро! Мы и так доберемся. Всего лишь несколько километров и мы дома.

–И то верно. – согласилась Марья, и с радостным возгласом сказала. – Поехали.

Глава 8.
Дорога домой: размышления на тему…

Итак, Марья посмотрела на Лику, и с грустью сказала:

–Очевидно на такси нам не доехать, а на метро тем более. – затем она пояснила. – Ведь лифты для инвалидов-колясочников в нем не предусмотрены.

–Что ж, – с грустью сказала Лика. – Вы правы. – затем она как бы подбодряя сама себя, и Марью, сказала весело. – Да ну его, это такси и это метро! Мы и так доберемся. Всего лишь несколько километров и мы дома.

–И то верно. – согласилась Марья, и с радостным возгласом сказала. – Поехали.

Лика везла кресло-коляску, в которой сидела Марья по пешеходной дорожке. Никто на них не обращал никакого внимание. Их будто бы не было вовсе. Одни на этой дороге жизненного пути.

–Я словно одна. – сказала Марья. – Одна в этом безумном-безумном-безумном мире.

–Нет. – тихо ответила Лика. – Вы не одна. – затем она сказала. – У Вас есть я.

Марья посмотрела на Лику, и сказала:

–Сейчас, да. У меня есть Вы. – затем она добавила. – Но насколько хватит Вас чтобы заботиться обо мне?

Лика поспешила заверить:

–Я буду с Вами всегда.

–Нет. – ответила Марья. – Я знаю, что когда-нибудь Вы уйдете. Встретите кого-нибудь и уйдете. Я даже не буду Вас за это винить. Ведь каждый человек хочет счастья, а до чужого горя ему и дело никаких нет.

–Порой в своих горестях и печалях виноваты мы сами.

–Это так. – согласилась Марья. – Жизнь не такая какую мы сами себе ее представляем. Она жестокая, и ошибок не прощает.

Лика заметила:

–А Вы изменились.

–Конечно я изменилась. – усмехнулась горько Марья. – Мое детство кончилось, – сказала она. – а будущее моей жизни так и не наступит. – она посмотрела на кресло, и на свой обрубок левой ноги, тяжело и как будто печально вздохнула, а затем сказала. – Больше я никогда не смогу ходить, и даже если мне на одну ногу поставят протез, то все равно без костылей я не обойдусь.

–Так оно так. – огласилась Лика. – Костыли понадобятся. – затем она добавила. – Но ходить все же будет можно.

В эту оптимистическую надежду ни Лика ни Марья не верили. Да и как можно было верить, если второй ноги не было вовсе, а левая, лишь половина. Это, по сути, было невозможно. Ведь кто знает, что может случиться с протезом?

–Не надо обнадеживать меня. – сказала Марья. – Мы обе знаем, что ходить я больше не смогу.

Тем временем они подъехали к перекрестку. Лампа светофора только что зажглась красным светом для пешеходов. Машины взревели, и помчались по дороге навстречу своим заботам и приключением.

Марья сказала:

–Мне порой кажется, что я хочу сесть в одну из этих проезжающих мимо меня машин, и уехать далеко. Так далеко, чтоб меня никогда и ни при каких обстоятельствах ни нашли. – затем она сказала. – И этого я сделать не могу. – секунду помолчав, она сказала. – Я не могу прыгнуть. Не могу оттолкнуться от земли. Ведь я ее не чувствую.

Лика удивилась:

–Разве чтобы запрыгнуть куда-либо надо чувствовать землю? – затем она сказала. – Порой толчок для прыжка нам дает простой человеческий импульс. «Порыв души так сказать», – затем она сказала. – Для прыжка нужен лишь прорыв, и больше ничего. – затем она добавила. – Порой люди имеющие все части тело неспособны совершить хоть какой-то подвиг, а те, у которых нет каких-либо частей тело, или у кого сломан позвоночник, и они никогда уже не встанут, те могут совершить поступки. Так что каждый человек способен на многое. – заканчивала она свое рассуждение. – Вопрос в том, способен ли человек совершить этот поступок?

–Я уверенна. – сказала Марья выслушал Лику. – Вы правы. – тихо сказала она, а затем добавила. – Совершить поступок, надо смелость, и порой безрассудство. – затем она с явной долей иронией добавила. – Но не глупость. – затем она снова посмотрела на свой обрубок ноги, и сказала. – Глупость стала гарантией моей инвалидности. – горько заплакала она. – Благодаря моей глупости и беспечности я сижу в этом кресле и никогда больше не встану. – затем она утерла слезы, и для пешеходов загорелся зеленый свет светофора. А Марья горько и с отчаянном выругнулась. – Будь же проклята моя глупость и беспечность. – затем она поправилась. – Будь же проклята глупость и беспечность. – затем она сказала. – Будь же проклята человеческая глупость и беспечность.

Тем временем Лика сказала словно потребовав:

–Успокойтесь. Что было то было. «Ушедшего не вернешь». – затем она сказала. – Он, зеленый свет, можно переходить. – и задав направление она бодро сказала. – Теперь только вперед. Не оглядываясь назад. – она задала направление, и показав рукой на другую сторону дороги, добавила. – Вперед.

–Вы правы. – согласилась Марья, и приободрившись, добавила. – Вперед.

Лика взяла в свои руки ручки кресло, в котором сидела Марья, и повезла его на противоположную сторону улицы.

В это самое на переходе остановилась машина. Серый седан. В нем сидела семья. Женщина, мужчина, и двадцатилетний их оболтус. Увидев девочку без ног, сидящею в кресле инвалида каждый из них о чем-то подумал.

Женщина: – «Бедная девочка. Всю жизнь теперь не сможет познать радость жизни. Где только были ее родители, когда случилась беда. Что с ней станется? Представить сложно. А в ее жизни все было когда-то. Она могла выучиться, и стать, например врачом, адвокатом, судей. Могла бы открыть собственное дело, и жить в свое удовольствие. А теперь? Что теперь? Вся ее жизнь пройдет в этом кресле. Она прикована к нему навечно. До самой ее смерти. Я бы таких родителей, которые не следят за своими детьми. Я бы их…»

Мужчина: – «Что за черт. Разъездились здесь, проехать негде. Сидели б дома, и глазели в окно. Что им еще делать? Только и глазеть в окна».

Женщина: – «Интересно, кто-нибудь у нее есть? Неужели она одна? Ведь так нельзя, не проживешь. Вряд ли у нее кто-нибудь есть. Ведь от таких людей общество просто избавляется. Обществу такие люди попросту не нужны».

Мужчина: – «Что так долго красный свет горит? А эта, что так медленно едет. Как черепаха ползет. Вот включит светофор зеленый свет, а эта еще дорогу не переедет. И жди ее потом еще девяносто секунд. Ненавижу».

Женщина: – «Ну даже душа разрывается. Бедная девочка, одна. Одна, и нет никого кто бы помог ей».

Мужчина: – «Скорей же! Зеленый сейчас включиться, а эта, как черепаха ползет. Шевелись, Безногая. Ей бы в дом инвалидов переселиться. Пусть там живет, а здесь не разъезжает».