Читать онлайн
Портрет с отрезанной головой

Аглаида Лой
Портрет с отрезанной головой

Бедный Юрик
роман

Ощущение прошедшего времени напоминает аромат увядшего цветка. Писатель возвращается в прошлое в тщетной надежде оживить этот цветок и вновь заставить его цвести.

З. Л.

В молодости знакомства завязываются так же легко и естественно, как светит солнце, или идет дождь. Однажды вечером Юрик посетил обычное пятничное сборище у Натали, и в скором времени безо всякого напряга сделался неотъемлемой частью нашего тесного мирка.

Восьмидесятые годы прошлого века – время по-своему замечательное. И не только потому, что мы были молоды, полны сил, и в голове роилось планов громадьё, но ещё и потому, что все мы были малость crazy и совершенно беззастенчиво пользовались своей личной свободой. Те «просветлённые» личности, которые нынче постоянно треплются насчет ужасов тогдашней советской тирании, всеобщего угнетения и жуткого тоталитаризма, либо не жили в то время, либо обитали в каком-то параллельном измерении, либо цинично и бессовестно зарабатывают свои тридцать сребреников, отплясывая фейковый гопак на прошлом и делая на этом свой маленький (а порой и довольно солидный) гешефт.

Итак, в один прекрасный день Юрик оказался в нашей дружной компании, да так и прижился у нас. А приживались далеко не все. Ибо мы тогда мнили себя интеллектуалами и обожали на полном серьезе обсуждать спорные проблемы индивидуального и общечеловеческого бытия, вследствие чего кто попало в нашем «избранном» кругу надолго не задерживался. Причем, не задерживался вовсе не потому, что к нему относились свысока, пытались унизить или нарочито демонстрировали собственное превосходство; все гораздо проще: человеку, не обремененному философскими проблемами бытия, очень скоро становилось с нами неинтересно, и он незаметно исчезал из поля зрения.

Ко времени описываемых событий часть из нас уже имела высшее образование, однако никто пока ещё не обрёл семью, а потому все мы были совершенно свободны и находились в состоянии перманентного поиска второй половинки, что подразумевало периодическую влюбленность всех во всех, впрочем, не одновременно, а поочередно. Наверное, когда ты сам не задействован в этом процессе, наблюдать за ним со стороны весьма занимательно: любовные отношения возникали, доходили до стадии настоящей страсти, затем постепенно угасали, и вспыхивали вновь, но уже по отношению к другим партнерам.

Костяк нашей компании составляли три молодые женщины: Натали, Таша и я. Три подруги, знакомые по многу лет. И хотя мужчины зачастую потешаются над женской дружбой, она существует и, уверена, бывает гораздо крепче мужской. Итак, три молодые женщины чуть за двадцать, плюс молодые люди примерно того же возраста, которые им нравятся, которым нравятся они, которые… Впрочем, здесь существует множество вариантов, и всё зависит от фантазии читателя, потому что кто кому нравится и кто в кого влюблен – иногда сам черт не разберет.

Но лучше уж все по порядку.

Был вечер пятницы. Середина лета, самая его маковка, пик, вершина, после которой оно, ускоряясь, неумолимо покатится к осени; расчудесное времечко, когда у всех двуногих наблюдается прилив сил и хорошее настроение. Наша компания обычно собиралась именно в преддверии уикенда, чтобы подольше растянуть удовольствие общения, обменяться последними новостями, а то и познакомиться с новыми людьми, которые волею случая нередко оказывались среди нас; впрочем, мы были рады очередным знакомцам: новые лица, новые отношения, в этом всегда присутствовало нечто интригующее и волнительное.

Эти пятничные посиделки, зачастую переходившие в субботние, в те годы, как правило, проходили в однокомнатной квартире Натали (остальные пока еще не обзавелись жилплощадью и обитали вместе с родителями). В тот вечер она как бы между прочим упомянула нам с Ташей про одного интересного молодого человека, с которым недавно познакомилась. По ее словам, Юрик – студент, учится на заочном и работает в том же институте лаборантом, к тому же, начитан, любит кино, очень вежлив, обходителен и, вообще, воспитанный молодой человек, что в наше время большая редкость.

Однако самым притягательным для Натали, безусловно, было то, что Юрик – потомок прибалтийских баронов; к превеликому сожалению, аристократичная приставка «фон» к его фамилии давным-давно потерялась где-то на просторах России, канув в Лету во времена безумных исторических катаклизмов 20-го века. Он был чистокровный немец. Семьи его родителей в начале Отечественной войны были сосланы в Сибирь, да так и остались там жить. Позднее там же повстречались и создали семью его мать и отец. Натали познакомилась с ним на дне рождения у сокурсницы и сразу на него запала. Она всегда питала непонятную слабость к благородному происхождению и вообще ко всему аристократическому, созданному ее романтическим воображением по книгам Александра Дюма, Виктора Гюго, Вальтер Скотта и других романтиков 19 века. Это увлечение оказалось не только милым, очаровательным, но еще и весьма полезным: благодаря ему позднее она взялась за изучение французского языка, заинтересовалась французской литературой и историей, а также подпала под обаяние западного кинематографа. Через нее и я невольно приобщилась к изысканным сочинениям и фильмам Жана Кокто, о котором Натали, в свою очередь, узнала, увлекшись Жаном Марэ, снимавшимся в таких удивительных фильмах середины прошлого века, как «Вечное возвращение», «Орфей», «Смерть Орфея», – и других столь же поэтичных и замечательных картинах.

Таким образом, я и Таша были подготовлены к явлению Юрика и с нетерпением ожидали его прихода. Невооруженным глазом было видно, что Натали им увлечена, хотя и старается не показывать вида; разумеется, это разожгло наше любопытство невероятно: понравиться ей – надо было уметь. И когда в дверь позвонили, а затем в комнату вошел высокий парень, мы уставились на него с нескрываемым интересом. Разочарованы мы не были, по крайней мере, я точно, потому что Юрик производил очень приятное впечатление. Темно-русые, очень густые, вьющиеся волосы красиво обрамляли его удлиненное, действительно, аристократичное лицо с правильными чертами. Не красавец, но весьма симпатичный молодой человек, с налетом благородства, как нам тогда показалось. Первое впечатление по счастью не было обманчивым. Юрик и в самом деле оказался человеком воспитанным, деликатным и благородным, хотя моментами и не без ослиного упрямства, как выяснилось впоследствии. При взгляде на него у меня сразу возникло ощущение, что он на кого-то очень похож, и я весь вечер мучилась по этому поводу, пока в голове вдруг не всплыло имя – Макс фон Сюдов. Ну, конечно же, он напомнил мне молодого Макса фон Сюдова из фильмов Бергмана.

В тот летний вечер вся наша компания была уже в сборе, кроме Сержика, появление которого с мучительным нетерпением ожидала Таша. Натали усадила Юрика в кресло возле журнального столика, сама уселась в кресло напротив, я и Таша поместились на софе, Коля, еще один наш тогдашний приятель, неровно дышавший к Натали, устроился на табурете, принесенном из кухни. Порой, замечая, как он смотрит на нее, я испытывала жалость, потому что она лишь кокетничала и флиртовала с ним, не принимая их отношения всерьез. На столике стояла непочатая бутылка сухого вина, Юрик тоже что-то принес. Натали извлекла бокалы из «стенки», Юрик раскупорил сухое вино и разлил по бокалам. Чокнулись, выпили за знакомство и заговорили о кино. Натали была настоящим киноманом, выписывала «Искусство кино» и различные его аналоги на чешском, польском, румынском и даже венгерском. Хотя нет – на венгерском был не журнал, а роскошный двухтомный кинословарь. Со всех этих языков она переводила статьи про своего абже (так она всегда называла Жана Марэ), а затем аккуратно вклеивала их в особый альбом, иногда я ей помогала. Однажды переводили с румынского заметку о фильме «Горбун», и почему-то это оказалось гораздо сложнее, чем переводы с французского или итальянского, хотя румынский тоже принадлежит к романской группе языков; но какой-то он более заковыристый, что ли.

Наше обычное общение касалось самых различных областей искусства и литературы, в основном, это были кинематограф, театр и книги. Читали все и помногу. Интересные книги ходили по рукам, часто это бывал самиздат; перепечатки передавали из рук в руки, иногда буквально на один день или даже на ночь. В этом смысле нам повезло: Таша служила в одной хитрой организации, где можно было переснять любую ценную книгу, чем она периодически занималась в нерабочее время. Конечно, начальство гоняло сотрудников за подобную «подпольную» деятельность, но как-то не очень, короче, смотрело сквозь пальцы. Таким не совсем обычным образом, в распечатках, ко мне попали «Сказка о тройке» и «Гадкие лебеди» Стругацких, «Три дня Ивана Денисовича», Кастанеда и масса еще чего – сейчас даже не припомню. Каждый из нас, к тому же, выписывал по несколько литературных журналов, в которых как раз в эти годы начали печатать произведения авторов, долго находившиеся под спудом цензуры. Мы жадно поглощали все новое и непривычное, бывшее прежде под запретом. Обменивались журналами с остросоциальными на тот момент романами, имевшими непривычно критическую направленность. И спорили, спорили.

Только-только стало входить в обиход видео. В тот вечер оказавшийся в центре внимания Юрик самозабвенно пересказывал нам одну из серий «Кошмара на улице Вязов», которую на днях посмотрел у знакомых на видеомагнитофоне, и мы с огромным любопытством внимали ему, потому что в кинопрокате ужастики еще не показывали, а видеосалоны появились чуть позднее. Однако, посмотрев несколько подобных фильмов, я была крайне разочарована и отношение к самому разнообразному хоррору у меня в корне поменялось: Голливуд гнал подобную продукцию безостановочным конвейером.

Единственным человеком в нашей компании, не слишком внимавшим повествованию Юрика, была Таша, которая страшно нервничала и прислушивалась к любым шагам на лестничной площадке; Сержик запаздывал (а мог и вовсе не появиться), и это приводило ее в состояние легкой неврастении. О, да! Это была любовь. Любовь настолько сильная и всепоглощающая, что у Таши периодически «сносило крышу». Впрочем, настолько сильной и всепоглощающей она была лишь с ее стороны, ибо Сержик отнюдь не демонстрировал столь же бурного ответного чувства. Да, он встречался с Ташей, и она ему, в общем-то, нравилась, но относительно истинного глубокого чувства с его стороны возникали большие сомнения. И это не было моим чисто умозрительным заключением: Таша постоянно плакалась мне в жилетку по поводу неверности Сержика, которого она (отнюдь не беспочвенно) подозревала если не во всех смертных грехах, то уж в изменах точно.

Вот и сегодня, ожидая заветного звонка в дверь, она сидела как на иголках, а Сержик все не шел и не шел, хотя еще вчера, когда они общались по телефону, клятвенно обещал ей явиться вечером к Натали. К сожалению, из Ташиного печального опыта следовало, что обещание это не то чтобы ничего не значило, но им вполне могли пренебречь. В душе она и сама понимала, что вырвала обещание силой, вернее, упреками и обвинениями, а потому сомневалась в его искренности. Но, в конце концов, пусть и с большим опозданием, любимый мужчина все-таки появился и окрыленная Таша тотчас бросилась к нему, за руку подтащила к софе и усадила подле себя. Явно будучи уже хорошо подшофе, Сержик сразу потянулся к бокалу, провозгласил тост за знакомство, чокнулся с Юриком и жадно выпил вино. И тут же решил повторить. Сидя подле него, Таша млела от счастья и всячески за ним ухаживала. Избави боже от такой любви.

Поставив бокал, довольный жизнью Сержик непринужденно включился в беседу, недавно он ходил в филармонию слушать стихи Марины Цветаевой в исполнении Яхонтова и был весьма впечатлен. Потом разговор перескочил на «Сталкера» Тарковского, в сюжете которого явно просматривались «Пикник на обочине» и «Гадкие лебеди» Стругацких. Смысл бытия всегда интересует молодых, поэтому обсуждение философских проблем являлось одной из самых животрепещущих тем наших разговоров. В то время все мы были атеистами, впрочем, большинство так и остались неверующими, несмотря на происшедший в России исторический катаклизм, когда выброшенные из своего привычного существования люди пытались ухватиться за любую идею или веру, лишь бы остаться на плаву и выжить. Якорем спасения часто становилась именно религия, безразлично какой конфессии, которая буквально из пепла восстанавливала разрушенный жестокими обстоятельствами внутренний стержень человека и помогала ему смириться со сложившейся ситуацией.

Включили радиолу. Исполненное страсти старое танго, немного смешное и милое, как винтажная одежда, долго провисевшая в шкафу и внезапно опять вошедшая в моду, невольно рождало в воображении любовные страсти времен немого кино. И, черт возьми! – в этом что-то было. Разумеется, Таша танцевала с Сержиком, Натали пригласил Юрик, меня – Коля. Потом поставили ритмичную музыку и радостно принялись отплясывать шейк. Энергия у всех била ключом, в интеллектуальных спорах ее не потратишь, так что в танце отрывались по полной – только пол подрагивал, – и это, безусловно, не радовало соседей снизу, о чем через некоторое время нас известил донельзя обозленный товарищ в трениках и майке-алкоголичке. Соседи через стенку тоже недолго терпели наше веселье и скоро принялись стучать в нее кулаком. Музыку пришлось приглушить и темп плясок свести к минимуму.

Чтобы не слишком бесить соседей, Натали села к пианино, полистала ноты, подозвала меня, и негромко заиграла романс «Ямщик не гони лошадей». Мы с ней уже давно спелись и обожали исполнять старинные романсы, которые тогда еще не были в моде, но нравились нам обеим, да и всей нашей компании тоже. Пела я не профессионально, зато с большим чувством, и народ с удовольствием внимал домашнему музицированию, попивая вино и дымя сигаретой. Когда прозвучали последние аккорды романса, попросили спеть еще что-нибудь душевное. Давай «Темно-вишневую шаль», сказала я Натали.

Время бежало на удивление быстро и незаметно перевалило за полночь. Когда ты молод, друзья имеют в твоих глазах значительно больший вес, чем родители и вообще старшее поколение, которое воспринимается сборищем ретроградов, ни черта не смыслящих в жизни, тогда как ты знаешь и понимаешь все на свете. Быть может, мы бы подольше задержались у Натали, расходиться никому не хотелось, однако Таша нервничала, рвалась домой и тащила за собой Сержика, обещавшего ее проводить. И это было вполне понятно и простительно: родители отбыли на дачу, оставив в полном ее распоряжении трехкомнатную квартиру. А провести целую ночь вдвоем с любимым – Ташина заветная мечта и высшее счастье, хотя Сержик с удовольствием остался бы в нашей компании еще на неопределенное время, уходить ему явно не хотелось. Однако спорить со своей нынешней пассией ему было лень, и скоро он отдался на милость победительницы.

Натали сварила крепкий кофе «на посошок», дала отстояться и разлила по чашкам. Выпили горячий смоляной кофе без сахара, немного встряхнулись и стали прощаться. Возможно, Натали намеревалась оставить Юрика у себя, однако ревновавший ее Коля сделал все, чтобы этого не случилось, и буквально поволок его за собой, применив физическое насилие, впрочем, в дружеской форме.

Выйдя из подъезда на улицу, мы мгновенно погрузились в настоящую летнюю благодать. Теплая ночь конца июля широко раскинула густо-фиолетовые совиные крылья и ласково обняла ими огромный город, придав необычайную мягкость ночному эфиру, внеся в окружающее нотку волшебства. А звезды… а луна… Одинокие автомобили почти не нарушали установившейся тишины. Ветер был наполнен запахами трав и какой-то особой свежести, которые он прихватил в полях за пределами городской черты.

Таша и Сержик ушли вперед. Она взяла его под руку и выглядела рядом с ним удивительно хрупкой и маленькой. Познакомились они прошедшей зимой, когда она отправилась на свадьбу к приятельнице, бывшей родом из небольшого городка Алтайского края. Гуляли три дня, как положено. Сержик тогда оказался в числе приглашенных со стороны жениха. Когда вернулись домой, он позвонил ей первым – и закрутилось-завертелось. Скоро Таша влюбилась в него без памяти. На мой сторонний взгляд, Сержик совершенно не заслуживал такого всплеска чувств, который вызвал в душе у Таши. Справедливости ради замечу, что сложен он был прекрасно, как древнегреческий атлет и, по словам Таши, один местный скульптор настойчиво приглашал его в свою мастерскую, чтобы лепить с него статую Аполлона, но ленивый Сержик отказался. Темно-карие, слегка вытянутые к вискам глаза, на зависть женскому полу опушенные густыми черными ресницами, правильные черты лица, проникновенный взгляд, – все эти богоданные прелести безотказно действовали на женщин, чем молодой Аполлон беззастенчиво пользовался. Не удивительно, что Таша безумно его ревновала.

Скоро влюбленная парочка скрылась из виду. Я проводила их взглядом и тихо вздохнула, было немного жаль Ташу, но и зависть слегка карябала – это ж надо так влюбиться!.. Коля с Юриком о чем-то негромко беседовали, но я не прислушивалась, наслаждаясь магией июльской ночи; просто шагала рядом с ними, совершенно растворившись в ночи, слившись с ней в единое целое, и остро ощущала удивительную гармонию мироздания. Столь пронизывающее чувство магической сущности окружающего возникает, вероятно, только в юности, когда человек заново открывает для себя мир. Почти полная луна, вернее, лунища, потому что казалась на редкость огромной, картинно всплывала над горизонтом. Домой идти не хотелось, и мы шли медленным прогулочным шагом, стараясь продлить удовольствие и насладиться прелестью короткой летней ночи. Ребята проводили меня до подъезда, мы попрощались, тяжелая входная дверь на мощной пружине захлопнулась.

Субботнее утро выдалось хмурым. Дождя не было, но серая безнадежная пелена, казалось, на веки вечные затянула небосвод. Я еще валялась на диване, пребывая в блаженном состоянии полусна, когда раздался телефонный звонок. Телефон помещался на журнальном столике рядом с диваном – стоило руку протянуть. Звонила Таша. Донельзя взволнованная и расстроенная. Ей непременно и срочно нужно было встретиться со мной, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. В трубку она не рыдала, но явно была на грани срыва. Правильно, зачем вообще нужны подруги, если нельзя поплакаться им в жилетку? «Ладно, приходи, – сказала я. – Да что случилось-то?..» «Он ушел рано утром. Представляешь? Сказал, что у него дела – и ушел. Нет, я не могу так… не могу…» Послышался громкий всхлип. «Все. Прекрати. Я тебя жду». – И я повесила трубку. Утро обещало быть нескучным.

Ташу я знала с детства. Если точнее, с семи лет, когда отец получил двадцатиметровую комнату на пятом этаже семиэтажного многоквартирного дома по адресу Фрунзе 1а. В двенадцатиметровой комнате нашей двухкомнатной квартиры проживала уборщица тетя Даша с сыном-подростком, а в соседней квартире, через стенку, обитала Ташина семья – у них были две смежных комнаты в просторной трёшке. Дом был по-своему замечательный. Выстроен по индивидуальному проекту, что подразумевало наличие различных архитектурных украшений, включая замечательную ажурную башенку, на которой круглосуточно дежурил пожарный, и – трехметровую высоту потолков. И хотя это был практически самый центр Новосибирска, вокруг царил сплошной частный сектор. Теплоцентрали тогда еще были в новинку, и наш дом отапливала собственная котельная, работавшая на угле и обеспечивавшая нам центральное отопление.

В школу мы с Ташей пошли в один год и оказались в одном классе. В отличие от меня, она всегда была излишне эмоциональной. Хотя было бы неверно считать, что я человек не эмоциональный, скорее, более сдержанный и скрытный. Росли мы фактически вместе. Но если мои родители мало в чем меня ограничивали, то Ташу держали под постоянным и жестким контролем. Я гуляла на улице, сколько хотела и где хотела, а моя подруга непременно должна была вернуться домой к восьми вечера – и ни минутой позже, иначе следовали репрессии в виде не отпускания гулять и тому подобные ограничения дееспособности. Вернуться ровно к восьми было сложно: часов у нас не было, носились мы во дворе, словно угорелые – ну, как тут упомнишь про время?

Зимой в валенках лазили по пояс в снегу, крутили сальто с заборов в сугробы; летом нашим пристанищем становилась площадка для тренировок пожарной команды, располагавшаяся поблизости от нашего дома, там были выстроены различные снаряды, на которых тренировались пожарные. Но особенно нас привлекала деревянная конструкция, имитирующая фасад дома, по которой огнеборцы поднимались с использование переносных лестниц на высоту примерно пятого этажа. Имелась на этом фасаде и наружная стационарная лестница, которая тянула нас, как магнит. Именно ей мы и пользовались во время своих игр. Нужно было с разбегу взобраться по ней до уровня второго-третьего этажа, затем ухватившись за косяк имитации большого окна, переступить с лестницы на «подоконник» и уже затем спрыгнуть на площадку внутри конструкции. Там, внутри, тоже имелись ведущие наверх лестницы, однако нас они не слишком привлекали. Свалиться с высоты пять-десять метров можно было запросто – но в этом и состоял весь азарт игры. Дотягиваясь одной рукой и ногой до «подоконника», при этом стоя на хлипкой перекладине лестницы, ты ощущал, как замирает сердце от страха, и старался не смотреть вниз, чтобы не сорваться. В общем, тренировались наряду с пожарными расчетами в свободное от их занятий время. Конечно, нас постоянно гоняли. Тогда мы изо всех сил неслись к забору, перелазили через него и оказывались вне досягаемости пожарных, которые, впрочем, не очень-то нас притесняли – что-то вроде игры в догонялки. Ну а если все-таки ловили, следовал строгий выговор с предупреждением и слегка по попе.

По причине излишне строгого родительского воспитания, Таша с детства была несколько истерична, легко плакала по самым разным поводам и любила страдать. Есть такие люди, которые буквально жить не могут без драм и трагедий – скучно им, что ли? Но, вместе с тем, подвижная и тонкая нервная организация придавала Таше врожденную артистичность. В отличие от меня, увлеченной астрономией, в подростковом возрасте ее привлекали живопись и археология, позднее она собирала альбомы по живописи. Каюсь, я страшно завидовала огромному, прекрасно изданному альбому Боттичелли, который она однажды умудрилась кому-то подарить. А когда я не выдержала и попеняла ей на это, она очень расстроилась и заявила, что непременно подарила бы его мне, если бы я только заикнулась. Но я даже заикнуться на этот счет боялась – для меня это было настоящее сокровище: в те годы я боготворила Боттичелли. С ранней юности все влюбленности Таши носили налет мелодрамы. Не то чтобы они и в самом деле были несчастливыми, но для полноты жизни и чувствования ей требовался драматический накал. И если ее страдания порой отражали реальный характер отношений с очередным возлюбленным, то во многих других случаях просто высасывались из пальца. Однако за многие годы знакомства мы настолько сроднились, что я воспринимала ее драматические истории, как некую данность, в которую почему-то то и дело оказываюсь вовлечена. Вот и теперь, ожидая подругу, я была сравнительно спокойна: интересно, что у нее стряслось на этот раз?!

Явилась Таша в растрепанных чувствах. Подкраситься, впрочем, не забыла. Поздоровалась с мамой и сразу прошла в мою комнату. Я устроилась на диване, она – в кресле. Я вопросительно уставилась на нее.

– Все. Это конец, – трагическим голосом сообщила Таша и надолго умолкла. Я тоже молчала, несколько заинтригованная подобным заявлением.

– Понимаешь, он ушел!

– Как ушел? В каком смысле?

– Да в самом прямом. А вчерашний вечер был таким чудесным… – Она помолчала, сдерживая слезы, и снова заговорила: – Помнишь, какая сказочная была ночь? Тепло, луна светила, словно волшебный фонарь – настоящее колдовство. Мы шли до самого моего дома пешком. Шли медленно и молчали. Я держала его под руку, порой мы соприкасались бедрами – и тогда, веришь, меня по-настоящему било электрическим током. – Увидев отразившееся на моем лице сомнение, с жаром продолжила: – А вот представь! Однажды меня от кофемолки шарахнуло, шнур оголился – так ощущение такое же. Не знаю, как это объяснить, я не физик. Да к черту все объяснения!.. Потом поднялись ко мне. Дальше – сама понимаешь – секс и любовные игры. Все было так хорошо… – Она горестно вздохнула. Повисла долгая пауза. Сделав над собой усилие, сказала с надрывом: – Я ведь его даже ни разу ни в чем не упрекнула.

– Не упрекнула? – переспросила я. – А надо было? На мой непросвещенный взгляд, в столь интимной ситуации лучше обходиться без упреков, даже если он это тысячу раз заслужил.

– Ты ничего не понимаешь!

– Куда уж нам, убогим, постичь высокие материи… Только мне кажется: хочешь удержать мужчину, необходимо гладить его по шёрстке, а не против. По меньшей мере, до ЗАГСа. По шёрстке, по шёрстке, понимаешь? А не наезжать! – Для пущей наглядности я изобразила рукой в воздухе, как именно надо гладить этот воображаемый венец творения, ласково, с тихим воркованием – даже Таша не выдержала и улыбнулась. Я тоже усмехнулась: – Пойми, мужчины не любят упреков – это будит у них чувство вины. Что само по себе неприятно и раздражает.

– Я же не совсем его упрекала.

– То есть как?

– Я говорила, что люблю его, что никто и никогда не будет любить его так, как я, что он единственный и самый-самый на всем белом свете.

– Ну, в таком контексте это то, что надо, – глубокомысленно заметила я и вздохнула. Разговор обещал быть долгим, с разбором всех психологических нюансов его и ее поведения, а я еще даже не завтракала. Поэтому поинтересовалась: – Кофе будешь? – Она кивнула. И я отправилась на кухню молоть арабику.

Само собой она двинулась следом, отодвинула меня в сторону и стала готовить кофе сама. Я передала ей бразды правления, села возле стола и, подперев рукой щеку, наблюдала, как она колдует над джезвой. Таша слыла большой поклонницей натурального кофе, почти кофеманкой, коллекционировала рецепты приготовления этого восточного эликсира молодости и часто делилась со мной вновь обретенными знаниями. Так, например, сегодня она добавила несколько кристалликов соли, чтобы «напиток раскрыл весь свой букет». Я с любопытством следила, как она священнодействует, тихо радуясь про себя, что хотя бы на короткое время отвлекла ее от страданий по ненаглядному Сержику.

Держа на весу кофейные чашечки, мы вернулись в комнату. Таша снова устроилась в кресле. Я возле столика на диване. Она сделала несколько глотков, похвалила удачно получившийся напиток, поставила чашечку на журнальный столик и продолжила свою исповедь:

– Говорю тебе, все было так хорошо, мирно, по-домашнему… А потом я все испортила. Сама. Это уже ближе к утру – светало. Короче, полное фиаско. Все, все испортила!

Она собралась было заплакать, но я резво вмешалась:

– Какого черта испортила? Зачем?

– Да ни зачем! Мы лежали на диване, моя голова у него груди, я слышала биение его сердца, чувствовала его запах – это было настоящее счастье. И тут, как назло, в мою голову полезли всякие дурацкие мысли. Не то чтобы дурацкие… – она прерывисто вздохнула. – Видишь ли, причиной моего расстройства стала одна история, которую на днях рассказала мне знакомая, даже не приятельница, просто девушка, которая тоже присутствовала на свадьбе, где я познакомилась с Сержиком.

– И что же такое ужасное она тебе поведала? – не смогла я удержаться от легкой иронии.

– Да уж поведала, – насупилась Таша, уловив мою интонацию. – На прошлой неделе она ездила вместе со своей компанией на пляж. Был там и Сержик. Они знакомы чуть ли не со школы. Ну, купались там, загорали, пили пиво и все такое.

– Не вижу никакого криминала.

– Не было никакого криминала, кроме одного «но»… С ними поехала бывшая пассия Сержика – Антонина, – в которую он, говорят, был сильно влюблен.

– Тонька, что ли?

– Она самая.

– Но она сейчас вроде бы дружит с Пашей…

– Сейчас с Пашей, а раньше с Сержиком – они же друзья детства.

– Сержик, Тоня и Паша? Надо же! Вот не знала.

– Да нет, Сержик с Пашей. И вообще, это не имеет значения. Хотя… имеет. Потому что Паша без ума от Тони и хочет на ней жениться. А Сержик постоянно крутится рядом, сует нос в их отношения и пытается все испортить.

– Обычное подлое мужское поведение. Если получил отставку, или даже сам бросил – все равно будет стараться держать женщину при себе, как собака на сене.

– Точно. Так оно и есть. – И Таша снова вздохнула, глубоко-глубоко. Помолчала, собираясь с мыслями, потом сказала: – Ладно бы только пытался испортить им отношения, это хотя бы понятно. Дело в том, что на пляже Сержик растянулся на песке неподалеку от Тони и негромко говорил ей, что все еще любит, называл «родная моя»…

– Вот ведь кобелина! – вырвалось у меня. – А откуда тебе это известно?

– Та знакомая и рассказала, ну, со свадьбы. Она оказалась неподалеку от них и невольно подслушала.

– А ты уверена, что не врет? Может, сама влюблена в Сержика и хочет тебя от него отвадить?

– Абсолютно уверена. У нее есть бой-френд, через месяц она за него замуж выходит.

– Ну, тогда он воистину кобель!

– Вот именно. При этом я совершенно убеждена, что Тоню он давно не любит, я бы почувствовала. Но и отпустить окончательно не хочет. Сама видишь, причин злиться на него и ревновать у меня предостаточно.

– С этим не поспоришь, – согласилась я.

– Только между нами, – она наклонилась ко мне и перешла почти на шепот, – ты даже не представляешь, насколько я его ревную – с ума схожу. Не смотри так, я нисколько не преувеличиваю. Он доводит меня до настоящего помешательства. Если бы ты знала… Секс у нас просто сумасшедший. Ну, скажи, чего ему еще не хватает?! Когда я звоню ему домой, он вечно занят, куда-то торопится, какие-то неотложные дела. Получается, я для него на последнем месте. Чувствую, чувствую, у него кто-то есть! Сама посуди: договариваемся по телефону о встрече, железно договариваемся, обещает прийти – и не приходит. Это так тяжело. Я так невозможно несчастна, – и по лицу ее потекли слезы.

Я искренне ей сочувствовала: Сержик, конечно, сволочь еще та! Но – чем здесь поможешь? Ситуация патовая.

– Все-таки, что конкретно случилось? – спросила я. – Опять эмоции зашкалили?

– Вот именно, зашкалили. Ужас просто! – Плакать она перестала и обреченно уставилась в пространство, словно воочию видела все происшедшее ранее. – Убей меня, я не выдержала – и выдала ему все насчет Тоньки. Что он до сих пор ее любит. Что нагло мне лжет, будто больше ни с кем не спит. Что пренебрегает моими звонками. Что… ну и дальше в том же духе, по полной программе.

– А он что?

– Сначала молчал. Потом доказывал мне, что все вовсе не так, как я себе представляю. Тут я не выдержала и разрыдалась. А когда он начал уверять меня, что Тоня просто друг, окончательно вышла из себя.

– То есть устроила сцену, – подвела я итог ее грустной исповеди.

– В общем – да, – смущенно подтвердила она.

– Ой-ля-ля… – я только головой покачала. – И дальше что?..

– Он долго меня успокаивал, потом разозлился, обозвал истеричкой и ушел, хлопнув дверью. Это уже утром было.

– Да… Комментарии, как говорится, излишни.

– Вот именно. Он никогда, никогда мне больше не позвонит, не придет, не обнимет. Он бросил меня… – и она тихонько заскулила на одной ноте, как побитая собака, явно готовясь опять разрыдаться. Меня это совершенно не устраивало, да и действовало на нервы, так что я попыталась изменить ее отчаянное настроение к лучшему, убеждая, будто ничего страшного пока не произошло. Наконец, мне это надоело.

– Хватит уже слез. Слушай меня! – рявкнула я. – Мужчины к женщинам весьма снисходительны, особенно, когда они их ревнуют и страдают из-за них. Дай время – сам позвонит. Только ты ему ни в коем случае не звони!

– Правда? Ты так думаешь? – Она с надеждой уставилась на меня. Слезы мгновенно высохли.

– Даже не сомневайся! И – хватит на сегодня трагедий. Идем к Натали. Она уже, наверное, проснулась и, в отличие от меня, смогла принять душ.

– Ох, извини, я не дала тебе нормально встать.

– Ладно, чего там! Зачем еще друзья существуют? – Я тихонько вздохнула. – Вот сейчас соберусь – и вперед. На улице лето, красота, все цветет и пахнет! И у тебя все устроится, поверь мне.

– Спасибо. Ты настоящая подруга, – растроганно сказала Таша и тотчас деловито прибавила: – По дороге возьмем бутылочку сухого.

– И бутылочку возьмем, и расскажешь Натали свою тяжелую историю. Чем больше рассказываешь – тем легче на душе. – Говорила я, одновременно собираясь. – Ну, все, я готова. Вперед и с песней! – Впервые за это утро лицо Таши просветлело.

Вот только Натали нашему неожиданному вторжению не слишком обрадовалась. На субботний день у нее имелись свои планы, и потому встретила она нас неласково.

– Ну и зачем явились? Почему заранее не позвонили? Сколько можно напоминать, что надо предварительно договариваться! – высказывала она нам свое недовольство, стоя в проеме входной двери и не пропуская нас в прихожую.

– Прости, пожалуйста, не сердись, – униженно заныла Таша. – Я вот к ней, – кивок в мою сторону, – вообще с утра напросилась. – Это просто кошмар… Натали, я этого не выдержу: Сержик меня бросил! – и она заплакала. Однако не навзрыд, а тихонько, чтобы не будить любопытства соседей.

– Ладно, заходите, – смилостивилась Натали, – а то эта наверняка уже подслушивает. – И она отступила в сторону, пропуская нас внутрь.

Под словом «эта» подразумевалась соседка напротив. Соседи Натали достались, прямо скажем, беспокойные. Расположение квартир в девятиэтажном панельном доме постройки 70‐х годов прошлого века общеизвестно. Обычно мы поднимались на лифте на седьмой этаж, где располагалась однокомнатная квартирка Натали, и сразу сворачивали вправо, в небольшой темный коридорчик. Двери квартир Натали и беспокойных соседей смотрели друг на друга. И не только двери. Хозяйка соседней трехкомнатной квартиры имела троих детей. Старший сын был нормальным, женат, жил отдельно. Средняя дочь – отличалась резвостью и уже имела маленькую дочь неизвестно от кого, потому что замужем никогда не была. И, наконец, младшенький – вовсе никудышный, периодически садился в тюрьму за воровство, а когда его выпускали, пил и буянил. Помнится, однажды мы сидели у Натали в теплой дружеской компании, отмечая, кажется, 7-ое ноября, как вдруг в дверь раздался отчаянный стук, сопровождаемый громкими воплями соседки. Дверь открыли. Она залетела внутрь и тотчас заперла замок. С воплями, рыданиями и матом сообщила, что за ней гонится с топором младшенький. Дикий стук в дверь, сопровождаемый отменной руганью и угрозами прибить мать, тотчас подтвердили ее слова. Глухие удары, по-видимому, обухом топора, доказывали, что угрозы нешуточные. Однако Коля и Сержик, парни крепкие и весьма спортивные, бесстрашно открыли дверь, отобрали топор и малость наподдали младшенькому, чтобы не наглел. Соседка резво подхватила тотчас угомонившегося сыночка под белы рученьки и уволокла в свою квартиру. В тот раз дело тем и закончилось. К сожалению, подобные стрессовые ситуации повторялись и в дальнейшем, пока младшенький опять не загремел в тюрьму, где вскорости и помер.

Но «милые детки» являлись в некотором роде одной стороной соседской медали. Второй стороной было нездоровое любопытство соседки к личной жизни Натали, что выражалось в постоянном подглядывании в глазок и подслушивании через дверь. Так что Натали, которая терпеть не могла посвящать кого-либо в свою личную жизнь, шифровалась, как какой-нибудь шпион в тылу врага. Если на ночь у нее оставался очередной бойфренд, утром, прежде чем выпустить его из квартиры, она в глазок смотрела в коридорчик, нет ли кого? Что отнюдь не гарантировало сохранение тайны, ибо, стоило ей отпереть дверь, как противоположная дверь тотчас приоткрывалась, и соседка с любопытством таращилась на ее приятеля. Создавалось впечатление, что она просто дежурит у двери сутки напролет. На нервы это действовало ужасно. К счастью, по натуре Натали была типичным сангвиником и старалась относиться к «любопытной Варваре» с долей юмора.

Итак, мы прошли в комнату и устроились возле журнального столика. Раскупорили бутылочку, и Таша в красках поведала о своих страданиях, на сей раз Натали. Стоит отметить, что подробностей относительно ужасного поведения Сержика стало значительно больше, и теперь они выглядели живописней, что ли, в результате чего ее любимый мужчина выглядел настоящим монстром. Что замечательно, обвиняя его в изменах и пренебрежительном к ней отношении, она при этом не уставала повторять, насколько он удивительный: умный, красивый, нежный и, наверное, все же ее любит. Мы сочувственно слушали ее нескончаемый монолог, изредка вставляя реплики. Сейчас ей явно требовались слушатели, а не собеседники. Наконец, окончательно выдохнувшись, она умолкла. В молчании мы продегустировали принесенное вино, потом Натали заметила:

– По-моему, ты излишне драматизируешь ситуацию. Появится твой Сержик, не горюй. Ну, куда он денется?

– Нет, это конец, – возразила Таша. – Я ему такого наговорила…

– Да хватит уже про Сержика, – решила я поменять тему разговора. – Ты-то чего на нас взъелась?

– Да потому что звонить надо и договариваться, прежде чем неожиданно свалиться на голову, – сердито попеняла нам Натали. – Ко мне вот-вот должна приятельница заехать, мы еще неделю назад договорились. Надежда, ты ее знаешь, – обратилась она ко мне. – В институте в одной группе учились. Хотела пообщаться с ней, узнать как дела: тоже вроде бы несчастная любовь и пр. Да и о сокурсниках разузнать намеревалась.

– Извини, мы тогда пойдем, – засуетилась Таша.

– Черт с вами, оставайтесь! – махнула рукой Натали. – В конце концов, она не настолько близкая приятельница, переживу.

Естественно, мы остались. И скоро в дверь позвонили – подошла та самая приятельница, о которой она упоминала. Прежде я несколько раз виделась с ней у Натали на каких-то праздниках, или просто по пятницам, уже не припомню. Звали ее Надежда. Не сказать, чтобы красавица или миленькая, так, ни рыба ни мясо. Но компанейская. Любила петь, танцевать, хорошо смеялась, искренне. Одета была ярко и модно: юбка-спиралька, обтягивающий батник иностранного производства. От природы темно-русые волосы окрашены в ярко-белый цвет, что не слишком ей шло. Однако выглядела она достаточно эффектно, хотя… при некоторых недостатках кожи лица волосы лучше было бы красить в не столь вызывающий блонд.

Каюсь, в кардинальной смене цвета ее волос оказалась повинна именно я. Вообще-то, Надежда была человеком приятным и достаточно воспитанным, но стоило ей выпить, как тормоза у нее ослабевали, и она начинала заигрывать со всеми мужчинами подряд, не обращая внимания, с девушкой они на тот момент, или же нет. Это, конечно, сильно раздражало. Однажды, когда мы с ней пересеклась на 9-е мая у Натали, она вела себя достаточно беспардонно по отношению к нашей общей приятельнице, и я сильно на нее взъелась. Ну, нельзя так хамить и нагло отбивать парня на глазах у его девушки! Я вышла покурить в кухню, через некоторое время там появилась Надежда и тоже закурила. И тут меня понесло. Я принялась проникновенно убеждать ее, насколько к лицу ей будет сделаться блондинкой (тогда у нее был еще русый цвет волос), хотя все было в точности наоборот, и ярко-белый цвет ее бы только портил. Пар я тогда, конечно, выпустила, даже не подозревая, какое впечатление на нее произвели мои слова. Потому что когда мы встретились в следующий раз, Надежда уже была яркой блондинкой, и мне не оставалось ничего другого, как громко восхищаться, насколько ей идет подобный цвет волос. О, женщины…

Надежда тоже захватила с собой бутылочку, и мы окончательно осели у Натали. Примерно через час позвонил Юрик, и сразу был приглашен в компанию. Время незаметно текло в приятной и необязательной беседе. Юрик рассказывал, что в следующем году ему предстоит защищать диплом. Натали с Надеждой над ним слегка подтрунивали. Я припомнила, как несколько лет назад сама Натали писала диплом, и как на почве переутомления у нее малость «съехал чердак». В тот год она еще проживала на старой квартире вместе с мамой и бабушкой. Я зашла навестить пропавшую из поля моего зрения подругу. Моему приходу она вроде бы обрадовалась. Сказала, что диплом у нее практически готов, скоро защита, но она так устала, что голова вообще не варит. Единственный отдых, который она себе тогда позволяла – дуться в карты с бабушкой. Это снимало напряжение. Бабушка у Натали была своя в доску. Иногда вместе с ней они выкуривали по сигаретке, пуская дым в печку, чтобы мать не учуяла (тогда в многоквартирных домах на кухне еще стояли дровяные печи). К моему удивлению, она тут же достала колоду карт и предложила сыграть в кинга. Мы устроились на диване и сыграли несколько партий. Выигрывала, в основном, она. Потом я распрощалась и ушла, пребывая в некотором недоумении.

– Забавно, а я ничего этого не помню, – призналась Натали. – Неужели все время в карты дулась с бабушкой?

– И меня заставила. Ты тогда вообще выпала из реальности. Потом защитила диплом и пришла в себя.

Посмеялись немного над причудами сознания вообще и сознания Натали в частности. И тут опять зазвонил телефон. Ну, кто еще там? – раздраженно вырвалось у Натали. Она поднялась с кресла и сняла трубку. Разговаривала недовольным голосом.

– Дома… Сидим… Ну, не знаю… Сейчас спрошу… – И повернувшись к нам, сообщила: – Это Сержик. Хочет подъехать. Вы как, не против?

Бедная Таша изменилась в лице. Взглянув на нее, я поспешно сказала:

– Да пусть приезжает! В конце концов, мы все уже здесь.

– Приезжай, – обреченно произнесла Натали и положила трубку.

А вечер обещает быть занимательным, подумала я, и не ошиблась.

Когда раздался дверной звонок, Таша внутренне напряглась и застыла как статуя, вероятно, пытаясь унять волнение. Сержик вошел, как ни в чем не бывало поздоровался со всей честной компанией и тут же устроился в кресле. Разумеется, он тоже прихватил с собой вино, и посиделки продолжились. Мы с Натали старательно делали вид, будто понятия не имеем, что они с Ташей вдребезги разругалась. Любопытно было наблюдать за обоими любовниками: Таша изо всех сил пыталась изобразить равнодушие, не давая взыграть эмоциям, а Сержик делал безразличное лицо, будто вчера ночью между ними ровным счетом ничего не произошло. В данный момент это, кажется, вполне устраивало обоих. Как говорится, было и быльем поросло.

Настроение некоторых женщин изменчиво, как морской бриз. Еще сегодня утром Таша пребывала в состоянии глубочайшего горя и переживала настоящую трагедию (ну, может, немного переигрывала), теперь же, устроившись рядом с Сержиком, внимала его словам, словно дельфийскому оракулу, смеялась его шуткам, шутила сама – и была совершенно счастлива. Природная артистичность присутствовала в ней всегда. И если уж она устраивала сцену, или закатывала истерику – то непременно в присутствии зрителей, ну, хотя бы одного. Вот и сегодня, явившись ко мне в самых расстроенных чувствах, она не только не забыла подкраситься, но еще облачилась в летнее цветное платье макси, прикрывавшее щиколотки и нацепила нитку крупного искусственного жемчуга, болтавшуюся ниже пупка. Русые густые волосы и короткая стрижка под мальчика – последний писк сезона – удачно подчеркивали оригинальность ее внешности. Даже длинный породистый нос нисколько ее не портил, придавая своеобразный шарм. У меня даже закралась сакраментальная мыслишка, уж не предвидела ли она заранее, что Сержик может появиться у Натали?.. Нет, это вряд ли. Скорее, очень надеялась, ведь надежда умирает последней.

Надежда, которая до прихода Сержика вела себя вполне прилично, увлеченно расписывала, как съездила к родственникам в Одессу, где накупалась на сто лет вперед, загорела, как черт (она действительно была черной, как эфиопка), и даже умудрилась закрутить роман с москвичом, весь вечер беззастенчиво флиртовала с Юриком. Но едва появился Сержик в облике мачо, тотчас оценила вновь прибывшего красавца и сделала на него охотничью стойку, дав Юрику отставку. Быть может, иногда сам того не желая, Сержик действовал на женщин, как свет лампы на мотыльков, у него был врожденный животный мужской магнетизм.

Немного засиделись и решили потанцевать. Натали поставила пластинку с ритмичной музыкой, и мы дружно, в меру своих способностей, взялись отплясывать чрезвычайно популярный тогда шейк. Дверь на лоджию была распахнута. Несмотря на это в квартире было очень жарко, и неудивительно – на улице плюс тридцать. Скоро я запыхалась и вышла освежиться на лоджию. Вдоль перил стояли ящики с цветами. Из них бесстыже свесились сочно-зеленые плети настурций, усыпанные ярко-оранжевыми цветами, одуряющее пах аллисум; ночная фиалка и табаки, дремавшие в дневное время, с наступлением сумерек начинали источать упоительные ароматы. Разноцветные махровые и игольчатые астры, действительно напоминающие звезды, невольно останавливали взгляд, заставляя любоваться ими помимо воли. Странно, но не любившая лишних забот Натали, всегда трогательно ухаживала за своим балконным садом.

Я курила и смотрела вдаль: с седьмого этажа открывался замечательно живописный вид на протекавшую неподалеку речку Каменку, крутые склоны берегов которой были плотно застроены одноэтажными домиками в окружении сиреневых садов и огородов. Скоро ко мне присоединилась Натали. На лоджии было все же приятнее, чем в квартире – дул легкий освежающий ветерок, – и в помещение возвращаться не хотелось. Мы болтали о том о сем, немного сплетничали о старых знакомых, припоминая, кто за кого вышел замуж, кто уехал из города по направлению, а кто и вовсе пропал из виду. Оказывается, в город ненадолго нагрянул Вова-пионер и интересовался у Надежды телефоном Натали, о чем та сообщила ей только что. Быть может, позвонит, с сомнением сказала Натали.

Еще в студенческие годы она питала к нему простительную слабость: высокий, породистый, с дворянским гонором и вообще «белый человек», – высшая оценка с ее стороны. Без сомнения, она была в него немного влюблена, хотя называла исключительно Вовой-пионером и иронизировала на его счет. Как-то раз я случайно пересекалась с ним, без предупреждения зайдя к ней в гости, это было еще на родительской квартире. Они сидели вдвоем в ее маленькой комнатке, раскрасневшиеся и несколько смущенные моим приходом. Довольно быстро сообразив, что в данной ситуации стала третьей лишней, я простилась и ушла. Невооруженным глазом было видно, что Натали неровно дышит к этому длинному парню, похожему на одного известного актера. Позднее она рассказала мне, что он и в самом деле племянник этого актера, однако судьба его сложилась нелегко. После возвращения на родину из Харбина, отец и его родной брат, дядя Вовы-пионера, были арестованы и сгинули где-то в лагерях на лесоповале. Воспитывала его тетка, у которой были свои дети, и лишний рот оказался в тягость, о чем она не забывала постоянно напоминать мальчику; проживали они в деревянном старом бараке с печным отоплением и удобствами на улице. Поэтому Вова-пионер вырос очень ранимым человеком с кучей комплексов.

Заговорившись, мы совершенно забыли про остальных. И напрасно. Потому что из комнаты сначала послышались громкие женские голоса, а затем женский вскрик и звуки борьбы. Мы переглянулись и бросились в комнату. Представшая нашим взорам картина впечатляла. На ручке кресла, в котором устроился Сержик, восседала Надежда и, наклонившись к нему, обнимала рукой за шею. Вид у нее был взъерошенный и злой. Но еще более взъерошенный и злой вид имела Таша. Глубоко возмущенная наглым поведением Надежды, она стояла возле кресла и высказывала ей все, что про нее думает, в не совсем печатных выражениях.

– Вот ведь паскуда! – в сердцах воскликнула Натали. – Ну что с ней делать? Как напьется, вешается на всех мужчин без разбора. Девочки, прекратите! Надежда, кончай дурить!

– А что такое? – нагло поинтересовалась Надежда, обводя всех невинными голубыми глазами. – Мы просто разговариваем, – и она ласково взъерошила Сержику волосы. – Видите, ему нравится…

Судя по довольной физиономии Сержика, ему действительно очень нравилась сложившаяся ситуация. Он прямо-таки кайфовал оттого, что из-за него ссорятся женщины, а потому в скандал не вмешивался – просто сидел и ждал продолжения. И оно не замедлило последовать. Таша, и так ревнивая по натуре, всего за несколько секунд окончательно впала в ярость и превратилась в настоящую фурию. Ухватив Надежду за руку, она принялась стягивать ее с ручки кресла. Обиженная столь невежливым обращением, та всячески сопротивлялась и, чтобы удержаться, хваталась за Сержика, что еще больше бесило Ташу. В конце концов, ей удалось сдернуть конкурентку с ручки кресла, оторвав от неверного возлюбленного – и та очутилась на полу. Тут уж в ярость пришла Надежда. Ловко вскочив на ноги, она с размаха залепила Таше звонкую пощечину. Та, естественно, не осталась в долгу и тоже отвесила Надежде увесистую оплеуху. «Ах, ты так!» – взвыла Надежда, ухватилась за Ташины жемчужные бусы и рванула их изо всех сил. Нитка, на которую были нанизаны бусины, порвалась – и они горохом посыпались на пол, подскакивая и разлетаясь по всей комнате. Наши возгласы раздались одновременно.

– Ой-ёй-ёй! – воскликнула я. – Что ты наделала… – прошептала Таша. – И как теперь это все собирать? – голос Натали.

– Да идите вы все! – крикнула Надежда. Схватила свою сумочку и выбежала из квартиры, от души хлопнув дверью.

– Может ее догнать? – неуверенно поинтересовался Юрик.

– Не надо. Эти ее «гуси-лебеди» мне уже осточертели, – сердито сказала Натали. – Как выпьет – обязательно чудить начинает, убегает, или еще что. Побегает немного, проветрится и вернется.

– А вдруг с ней что-нибудь случится? – снова вопросил Юрик.

– Ничего с ней не случится, – с металлом в голосе отозвалась Натали. – Всё. Проехали. Давайте выпьем, что ли?

– Выпить точно не мешает, – поддержала я, – для успокоения нервов. – Все-таки подобные сцены очень действуют на мою нежную психику: я человек мирный.

Выпили по бокалу вина и обменялись впечатлениями, к слову сказать, не без доли юмора. Таша довольно быстро успокоилась, только жалела свои бусы – подарок любимой тетки из Москвы. Бусы и в самом деле были безумно модными в том сезоне. Ощущая за собой некоторую, пусть и воображаемую вину, Натали клятвенно пообещала ей собрать все бусины до одной. Посидели еще немного, но разговор как-то не клеился, да и настроение было испорчено. Первой засобиралась домой Таша, что было вполне объяснимо, она не сомневалась, что Сержик ее проводит. А как иначе? На дворе практически ночь, совершенно стемнело, она вся на нервах – мало ли что может случиться? Сержик не слишком сопротивлялся и, как выяснилось на следующий день, остался у нее ночевать. Юрик тоже скоро попрощался – спешил на последний автобус. Ну а нам с Натали досталась неблагодарная участь ползать на четвереньках по полу и собирать рассыпавшиеся бусы. Надежда в тот вечер так и не появилась.

То лето вспоминается мне, как апофеоз беззаботного счастья, полного любовных страстей и стремления наконец-то повстречать того единственного, с кем захочется прожить всю жизнь. Из всей нашей компании только Таша была абсолютно уверена, что уже нашла свою половинку и что это навеки. Остальные пребывали в поиске и довольствовались флиртом, влюбленностью, сексом и дружбой. Вова-пионер, институтская любовь Натали, так ей и не позвонил, что, впрочем, ее не слишком расстроило – или же она это тщательно скрывала.

В августе месяце обстоятельства сложилось так, что все члены нашей «команды» оказались совершенно свободны: отпуска, каникулы… Ну и что прикажете делать в раскаленном городе в адскую жару – сидеть дома с включенным вентилятором?.. Вот мы и повадились всей компанией выезжать на природу. Есть неподалеку от города чудесное местечко под названием Заельцовский бор, вернее, было когда-то. Всего двадцать минут на автобусе от площади Калинина. Разумеется, наши поездки зависели от погоды. Прогноз метеоцентра на ту субботу обещал отсутствие дождя и прочих катаклизмов – и не подвел, день выдался на редкость ясным и теплым. Мы добирались из разных районов города, поэтому договорились встретиться на остановке «Кладбище», последней перед поворотом в сторону Заельцовского бора.

Натали зашла за мной в десять. Я подхватила пакет с продуктами: сосиски, хлеб, сыр и вода, – и мы отправились на троллейбусную остановку. На площади пересели на автобус и скоро высадились на остановке «Кладбище», где нас уже поджидали Таша и Сержик, тоже с сеткой продуктов. За алкоголь отвечал Юрик, который должен был подъехать к одиннадцати. Мы устроились на траве неподалеку от остановки и стали ждать. Курили, болтали, шутили и смеялись, представляя в лицах прибытие Юрика с полной сумкой бутылок. Настроение у всех было отменное. Время подходило к одиннадцати, и мы с нетерпением встречали каждый подходивший автобус – вот сейчас двери распахнутся, и наш Юрик, наконец, появится. Но время шло: одиннадцать, одиннадцать пятнадцать, половина двенадцатого… Юрик все не появлялся. Черт бы его подрал – ну, куда он мог провалиться?! Ведь клялся и божился, что не проспит и вовремя будет на месте.

Без четверти двенадцать все окончательно приуныли. Стало совершенно очевидно, что Юрик не появится. Настроение стремительно приближалось к нулю, ворчали друг на друга и уже подумывали, не вернуться ли обратно.

– Интересно, кому в голову пришла счастливая идея поручить бутылки Юрику? – спросил Сержик тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Мы молча переглядывались: действительно – кому?

– Да он сам вызвался, – сердито сказала Натали.

– Так что будем делать? – поинтересовалась Таша. – Не возвращаться же домой – такая погода.

– А без бутылок мы не обойдемся? – спросила я. – У меня, между прочим, минералка есть.

На меня посмотрели, как на имбецила, однако вслух никто не высказался.

– Да что вы, в самом деле, – разозлилась я. – На Чкаловских дачах магазинчик есть. Сходим туда и затаримся.

– А ведь верно! – воспрянула духом Натали. – Пройдем через овраг, обойдем Обкомовские дачи, потом примерно два километра по лесу – и мы на месте.

– Кстати, на Чкаловских дачах отличный песчаный пляж. Они себе песок завезли хороший. Даже дюны небольшие образовались, – поддержала я. – Отличное местечко для пикника.

– Значит, решено, – сказал Сержик, – едем. Садимся в следующий автобус. Интересно, скоро он будет?

– В субботу семнадцатый ходит каждые двадцать минут, – сообщила я.

– Вот и чудненько, – оживилась Таша. Ей было все равно, куда и когда ехать, – лишь бы вместе с Сержиком.

Мы снова устроились на траве. Подошел очередной переполненный автобус, следовавший до Мочища, двери распахнулись – и оттуда буквально вывалился Юрик.

Увидев нас, он обрадовано помахал свободной рукой, другой держал сетку с бутылками.

– Сейчас я его убью, – сказал Сержик, поднимаясь с травы.

– Не надо, – сказала Натали, – побьешь бутылки.

Ничего не подозревающий Юрик радостно устремился к нам и опустил сетку на траву – бутылки звякнули. Мы злобно уставились на него.

– Извините, опоздал, – с места в карьер начал он. – Вы не представляете, что со мной вчера произошло! Вот, – и он продемонстрировал нам свою левую скулу, которую украшал великолепный синяк. – Хорошо, что вы меня дождались. Я боялся, что уже уехали.

– Нет, мы решили тебя обождать… – зловеще произнес Сержик.

– И что же с тобой случилось? – недобро поинтересовалась Натали.

– Вчера вечером я возвращался домой, уже стемнело. Был немного подшофе. Вдруг откуда-то из подворотни выскочили двое. Один заехал мне в лицо кулаком – видите, – он снова гордо продемонстрировал нам свой роскошный синяк, а второй сорвал мою сумку, которую я всегда ношу через плечо. Я упал и пока поднимался – они убежали. Конечно, я расстроился. Но что тут поделаешь? Выругался и пошел по направлению к дому. Вижу, идет милицейский патруль. Я к ним бросился, говорю, так и так – меня ограбили. Они стали расспрашивать: кто и как? Я рассказал. Один говорит (их двое было) – да ты сам поди сумку свою потерял. Второй говорит: точно, сам потерял – ты же пьяный! И забрали меня в отделение. Там дежурный спросил их, в чем дело. Они заявили, что я пьяный шатался по улице. И меня посадили в обезьянник. Продержали часа три. Потом поняли, что с бедного студента ничего не возьмешь – и отправили восвояси. Домой я прибрел под утро. Поставил будильник, чтобы не проспать, – но не услышал звонка. В общем, винюсь и каюсь… – и он склонил свою повинную голову.

– Бедный Юрик, – очень серьезно и сочувственно сказала Натали, хотя в глазах ее сверкали искорки смеха. – Бедный Юрик… Мало того, что его ограбили, так еще и в кутузку забрали! – тут она не выдержала и расхохоталась.

Следом засмеялись все мы – и Юрик был прощен. А тут как раз и семнадцатый к остановке подъехал.

Высадились из автобуса на конечной остановке и по тропинке сразу направились к реке. После душного и раскаленного солнцем автобусного салона насыщенный кислородом лесной воздух, казалось, можно было пить, как вкуснейшую родниковую воду. А запахи, а звуки… Разогретая солнцем сосновая хвоя, ароматы разнотравья, пение многочисленных лесных пташек – рай, настоящий рай! А впереди уже виднеется река, с прозрачной быстрой водой, в которую мечтаешь нырнуть с головой, чтобы всем телом ощутить мягкую, вкрадчивую прохладу.

Место для пикника выбрали под могучей развесистой ивой, плакучие серебристые ветви которой склонялись до самой воды. Побросали сумки на берегу, быстро разделись – и скорее в воду. Ох, какой холодной кажется обская вода после путешествия в душной консервной банке под названием «автобус» – просто ледяной! Но уже через несколько минут тело адаптируется, и приятная прохлада обнимает тебя с головы до пят, и ты плывешь, раздвигая воду руками, испытывая при этом огромное наслаждение от самого процесса плавания, от соприкосновения воды и кожи. Мягкая шелковистая водная субстанция ласкает и баюкает тебя, так что ты невольно ощущаешь себя еще не рожденным младенцем в утробе матери, и это странное чувство доставляет тебе удивительное блаженство.

Накупавшись до дрожи, вылезли из воды и растянулись на горячем песочке. Сержик, конечно, не утерпел и спустился к воде, где в сетке, прицепленной к какой-то коряге, охлаждались, наполовину погруженные в воду, бутылки вина. Достал бутылку каберне и вернулся к нам. Мы с Натали расстелили скатерть и выложили захваченные из дома припасы. Таша извлекла из своей сумки пластиковые стаканчики, быстренько изобразила бутерброды с сыром, достала из банки малосольные, пахнущие укропом огурчики. На свежем воздухе все успели проголодаться и страстно желали приступить к трапезе. И тут выяснилось, что никто не захватил с собой штопор.

– «Трое в лодке, не считая, собаки», – мрачно заметила Натали.

– Но у нас ведь не консервная банка! – воскликнула Таша. – Мальчики, придумайте что-нибудь, откройте, пить хочется.

– Возьми минералку, – сказала я.

Таша бросила на меня сердитый взгляд: «Только и осталось…»

– Может, горлышко отбить? – вслух подумал Юрик.

– Не смешите меня. – Сержик серьезно взялся за дело: покрепче ухватил бутылку и пальцем протолкнул пробку вниз. – И все дела!

Таша восторженно глядела на него. Мы захлопали в ладоши. Он горделиво поклонился и взялся разливать вино.

Перекусив, опять полезли в воду. Все, кроме Натали, были хорошими пловцами. В ней же сочетались, казалось, совершенно несовместимые вещи: она страстно любила воду, но при этом очень плохо плавала. По-собачьи могла проплыть метров двадцать, но только чтобы дно было под ногами. Стоило ей ощутить отсутствие дна – и она тотчас начинала тонуть. Причем, тонуть самым натуральным, нешуточным образом. Вот и теперь, бултыхаясь возле берега по грудь в воде, Натали была абсолютно счастлива. Я уплыла подальше от берега, перевернулась на спину и отдалась на волю течения, настолько сильного и быстрого, что плыть против него было невозможно – тут же сносило обратно. Парни раздухарились и, красуясь перед девицами, уплыли далеко от берега, похоже, нацелившись на ближайший остров, но потом, очевидно, соразмерив свои силы, раздумали и повернули обратно. Скоро меня нагнала Таша, мы еще немного спустились вниз по течению, потом выбрались на берег и по влажному песку, лентой тянувшемуся вдоль самой воды, возвратились к нашему бивуаку.

Через какое-то время подтянулись парни, которых течением снесло довольно далеко от нашей стоянки. Они устроились возле скатерти-самобранки, Сержик тем же способом открыл вторую бутылку. Мне вина не хотелось, и я отправилась собирать хворост для костра. Обожаю жарить на палочках над костром сосиски – невероятная вкуснятина: обжаренная корочка, запах дыма, сочная мякоть, – только представишь, уже слюнки текут. А сосисок я прихватила много. Скоро ко мне присоединилась Таша. Мы собирали мелкие веточки и высохшие куски коры, выброшенные речными волнами. Вернулись с полными охапками дровишек и сложили костер. Ребята и Натали, наблюдая за нами, тянули вино и развлекались, комментируя наши усилия и не испытывая ни малейшего желания помочь. Я злилась на них, однако из принципа сама хотела разжечь костер, чтобы утереть им нос. Удалось это не сразу, но когда огонь разгорелся, сосиски на палочках зашкворчали и с них полился жирок, а запах жареного на костре мяса распространился в воздухе – смешки прекратились, все резво устремились к костерку и с удовольствием держали над огнем свои палочки, с нанизанными на них сосисками.

Надкусывая горячие, сочные, таявшие во рту сосиски, сдобренные дымком костра, я невольно размышляла, почему приготовленная на костре еда всегда кажется несравненно вкуснее и притягательней домашней. Наверно здесь включаются самые древние инстинкты, ведь первобытному человеку самое большое наслаждение доставляло именно поглощение пищи: окорок дикой свиньи, зажаренный на вертеле, или подкопченный хобот мамонта. Похоже, мы не настолько далеко ушли от своих полудиких предков, как представляется нам самим. Мои умные мысли оборвались, когда, жадно проглотив оставшиеся сосиски, народ с визгом и воплями опять устремился к воде. Купаться мне пока не хотелось. Стряхнув с полотенца песок, я села и, обхватив руками колени, уставилась на реку. Вдалеке по фарватеру величаво плыл белый круизный трехпалубный теплоход, направлявшийся к низовьям Оби, до самой Обской губы, – на редкость живописное и приятное путешествие, если бы не гнус и тучи комаров. Навстречу ему из-за острова, тяжело преодолевая течение, медленно выползала сидевшая по самую ватерлинию баржа, груженая углем. Поравнявшись, они приветствовали друг друга долгими гудками.

Взявшись за руки, Сержик и Таша с разбегу бросились в воду и поплыли рядышком, удаляясь от берега – компания им явно не требовалась. Юрик с Натали немного порезвились на мелководье, но потом ему это надоело, он поплыл на глубину, а она по-собачьи гребла в нескольких метрах от пляжа.

Река для меня – нечто живое, громадное, завораживающее. Глядя на серебрящуюся водную рябь, я невольно погружаюсь в приятный транс, мысли растворяются в безбрежности, эмоции затухают, и я окончательно впадаю в своеобразную нирвану, остаюсь один на один с вечностью, «гуляю в себе». И, конечно, ничего вокруг не замечаю. Из состояния созерцательности меня вывел какой-то непонятный шум. Я встряхнулась и огляделась. Шум – это был плеск воды. Натали отчаянно колотила руками по поверхности и звала на помощь. Причем, звала как-то странно, словно понарошку, не очень громко и спокойно: «Помогите… Тону… – снова отчаянные шлепки руками по воде и опять, – помогите… тону…» Я вскочила на ноги и бросилась на помощь. Самым абсурдным было то, что тонула она в нескольких метрах от берега. Причем, тонула по-настоящему. Когда я, сделав пару гребков, очутилась рядом, вид у нее был донельзя перепуганный, а искаженное страхом лицо белым как мел. Увернувшись от ее попытки уцепиться за мою шею, я подплыла к ней сзади и подтолкнула к берегу, потом еще раз и еще. «Помогите, – прохрипела она снова, – тону…» «Кончай вопить! – Гаркнула я во весь голос. – Здесь уже дно есть!» Ощутив под ногами твердую почву, она тотчас умолкла, судорожно вдыхая воздух и глядя на меня расширенными от пережитого ужаса глазами.

– Ну и какого черта тебя на глубину несет? – сердито попеняла я. – Сразу начинаешь тонуть, и все равно лезешь! Сколько тебя можно спасать? Не будь меня поблизости – утопла бы.

– Я думала там неглубоко… – дрожащими синими губами произнесла она, – по грудь всего было. А потом сделала шаг – и все, дна уже нет. Я так испугалась!..

– Я, между прочим, тоже. Выходи на берег, а то физиономия как у привидения.

Мы выбрались на пляж и устроились на полотенцах. Натали помаленьку приходила в себя, и лицо ее постепенно обретало здоровый розовый оттенок. Я достала пачку сигарет, и мы с чувством закурили. Мне тоже необходимо было успокоиться: спасение утопающих не входит в число моих любимых занятий.

– Сама не понимаю, как так вышло, – искренне удивлялась своему опасному «приключению» Натали. – Вдруг дно под ногами исчезло, и течение потащило меня от берега – я совершенно растерялась, запаниковала. А когда поняла, что реально тону – стала звать на помощь.

– Только звала как-то странно. Мне даже показалось, что разыгрываешь. Ты ведь не кричала, как нормальный утопающий «спасите! караул!», или что-нибудь в этом роде, а просто повторяла обычным голосом: «Помогите… тону…»

– Ладно, проехали, – сказала Натали, которой уже надоело оправдываться.

Дождаться от нее благодарности за «спасение утопающих» – за гранью возможного. Раз мы друзья, значит, должны приходить на помощь в любой ситуации. И это не обсуждается. Может потому мы столько времени и дружим?

На песчаный берег из реки выбрались Таша с Сержиком, усталые и чрезвычайно довольные своим длительным заплывом. Целоваться и ласкаться в воде, если плаваешь, как рыба – в этом есть своя прелесть.

– Какие-то вы обе странные… – обозрев нас, с подозрением произнесла Таша.

– Да мы тут без вас развлекаемся помаленьку, – отозвалась я. – Натали тонет – я спасаю…

– Я слышала, как она говорила «помогите…», только думала – шутит, – слегка удивилась Таша.

– Не утонула же, – ввернул Сержик. – Значит, все в порядке. Давайте-ка, выпьем. Я немного согреюсь, а утопленница окончательно придет в себя.

– Скотина ты, Сержик! – не выдержала я. – А если бы она утонула?

– Ерунда. Я бы вытащил. – Уверенно заявил он, разливая вино. – Ну что – за спасение на водах! – И он залпом опрокинул свой стаканчик. Такое впечатление, что пил не вино, а воду.

Чтобы успокоиться (ее все еще била нервная дрожь), Натали тоже залпом выпила свой стаканчик, потом, немного отойдя в сторону, расстелила во всю длину оранжевое махровое полотенце и улеглась, подставив солнцу спину. Сержик тоже удобно устроился на горячем песке; растянувшись во весь рост и подложив под голову сумку, он явно собирался вздремнуть. Таша присела рядом с ним, о чем-то спросила – он нехотя ответил, надеясь, что его оставят в покое. Не тут-то было! Если Таша что-то вбила себе в голову – лучше сдаваться сразу. Судя по всему, на его счет у нее имелись вполне определенные намерения. Разомлевший от вина и солнца Сержик не проявлял ни малейшего желания сдвинуться с места, и Таша принялась всячески его тормошить. Щекотала травинкой ноздри, отчего он невольно чихал, впрочем, не открывая глаз. Дергала за ушко, хихикала и толкала в бок. Потом облокотилась подле него на локоть и стала что-то нашептывать в ухо. Сержик все еще сопротивлялся, однако Таша заставила-таки его сначала сесть, а потом принялась тащить за руку, пока он не поднялся на ноги. Обнявшись, они направились вдоль берега. «Мы прогуляемся немного…» – бросила Таша через плечо, и вскоре они скрылись в зарослях тальника. Ясненько, хмыкнула я, Таша в своем репертуаре: секс на природе и роковая любовь. Но – будем снисходительны.

Юрик не обратил ни малейшего внимания на исчезновение влюбленной парочки; он бродил по мелководью и сосредоточенно пытался поймать мальков, собираясь потом зажарить их на палочке, как делал в детстве. Мальки почему-то никак не желали ловиться, так что вскоре это бесперспективное занятие ему наскучило, он подошел и устроился рядом со мной на невысоком, поросшем травой обрыве. Мы безмолвно любовались красавицей-Обью, такой мощной, широкой и вольной. На реку можно смотреть часами: перед тобой словно раскручивается бесконечная кинолента, которую демонстрирует неведомый киномеханик в огромном кинотеатре, потолком которого является небесный свод, а ширина экрана не ограничена.

– Господи, как хорошо! – невольно вырвалось у меня.

– Не то слово, – эхом отозвался Юрик. И после паузы несмело произнес: – Вы на меня наверно утром очень сердились – я так сильно опоздал.

– Сердились. А ты как думал? Даже злились. Столько проклятий на твою голову послали – не счесть.

– Я же не нарочно, – вздохнул он, невольно прикасаясь к великолепному синяку на скуле, который уже начинал слегка багроветь.

– Болит? – посочувствовала я.

– Жить можно. Как ты думаешь, он скоро пройдет? Мне в понедельник на работу.

– Такое-то украшение? – с усмешкой сказала у меня. Но, взглянув на его грустное лицо, решила внести дозу оптимизма и прибавила: – У меня есть отличный тональный крем, так и быть, пожертвую тебе – будешь замазывать свой синяк. Конечно, заметно будет, но более-менее приличный вид тебе обеспечен.

– Спасибо. А куда Таша с Сержиком подевались? – неожиданно спохватился он, озираясь.

– Пока ты охотился за мальками, они решили немного погулять.

– Давай и мы прогуляемся. В какую сторону они пошли?

«Интересно, он на самом деле ничего не понимает, или так шутит?» – Задалась я вопросом. Однако выражение лица Юрика однозначно говорило: нет, не шутит. Дело в том, что чуть дальше, за кустами тальника, пряталась замечательная полянка с высокой травой, со всех сторон укрытая деревьями. Не вызывало сомнений, что именно туда Таша потащила своего ветреного возлюбленного, и теперь они наверное вовсю занимались любовью. Несообразительность Юрика извиняло лишь то, что он, в отличие от нас, приехал на это место впервые. Но уж догадаться-то можно было! Впрочем, впоследствии выяснилось, что Юрик и в самом деле не слишком догадлив.

– Пойдем-ка, лучше окунемся, – предложила я, – а то сильно припекает.

– Давай, Натали возьмем! Она на солнце лежит – обгорит.

Склонившись к Натали, я принялась ее тормошить, приглашая вместе с нами охладиться – в ответ она сердито отмахивалась и ворчала, чтобы мы отстали. Мы и отстали. Я набросила на ее покрасневшую спину свое полотенце, и мы побежали к реке. С разбегу бросились в воду – ух! холодина! Перегрелись. Поплыли наперегонки, чтобы согреться, потом вернулись на мелководье и долго бесились, брызгали друг на друга водой, хохотали, прыгали, держась за руки, и во все горло орали детскую присказку «баба сеяла горох, прыг-скок, прыг-скок…» Накупавшись до дрожи, растянулись на горячем песке. Я задремала, казалось, ненадолго, а когда проснулась, увидела, что Юрик колдует над костром, зажаривая мальков на палочках.

– Все-таки наловил, – рассмеялась я.

– А как же, – горделиво отозвался он, – жаль только соль куда-то подевалась. Будешь? – протянул мне палочку с крошечным обугленным мальком.

– Нет уж, спасибо за угощение…

– Зря. Очень вкусно. – Он с удовольствием снял с палочки малька и положил в рот. Прожевал тщательно и проглотил. – На, попробуй…

– Юрик, я вполне сыта, – сердито сказала я, едва удерживаясь от смеха: только жареных мальков мне не хватало!

Зашелестели кусты, на пляж вышли Таша и Сержик. Вид у обоих был расслабленный и слегка отсутствующий. На Ташин купальник налипли упавшие листья и травинки. С юмором оглядев их с головы до ног, от комментариев я все же воздержалась. Зато Юрик обрадовано устремился навстречу: «Куда вы подевались? Я уж думал – заблудились, собрался на поиски».

Таша пристально уставилась на него: действительно не врубается, почему они задержались – или придуривается? Уверившись, что спрашивает из лучших побуждений и безо всякой скрытой насмешки, спокойно пояснила:

– Да как-то так получилось… Шли, шли… и время незаметно пробежало.

– А я тут мальков пожарил. Хочешь? – от чистого сердца предложил Юрик, протягивая ей палочку с подкопченной над костром речной мелочью. Ее аж передернуло, и она торопливо отказалась. – А ты? – обратился он к Сержику.

– Нет уж, я лучше выпью – пить хочется, – сказал Сержик, берясь за бутылку. – Есть еще желающие?

Желающими оказались все. Тут же весело доели оставшиеся бутерброды и жареные сосиски, закусили малосольными огурчиками. После еды всех потянуло вздремнуть, и скоро наши слегка подвяленные солнцем тушки вольготно распластались на полотенцах и покрывале, выполнявшем роль скатерти-самобранки. До чего же хорошо и покойно!.. Вода у берега плещет, легкий ветерок дует. Лежи себе смирно, смотри в синее до черноты безоблачное небо, и – никаких тебе мыслей и треволнений… Сиеста, одним словом. Только вот Таша никак не успокоится: неймется ей, опять дёргает Сержика. Потом угомонилась и она, устроилась рядом с ним, уютно положила голову во впадинку у его плеча, а он уже и похрапывает.

Первой проснулась Таша, впрочем, может она и вовсе не спала – и тотчас принялась будить Сержика и тащить его в воду. Ташина возня вывела меня из приятного дремотного состояния. Вечерело, пока до да сё – домой попадем часов в десять. Купаться меня больше не тянуло. Я собрала оставшийся мусор и сложила в догорающий костер, опустевшие бутылки убрала в сумку – избавимся по дороге.

– Кажется, пора будить подругу, – сказала я. – Пусть окунется в реке – легче в автобусе ехать.

– Натали, а Натали, – коснулся ее плеча Юрик. – Просыпайся, пора домой!

Она в ответ что-то пробормотала, однако не проснулась. Тогда он встряхнул ее сильнее. Это подействовало. Натали, наконец, открыла глаза, села и спросила почему-то по-французски: «Кес кё се? (Что случилось?)»

– Ничего особенного, – засмеялась я, скоро домой поедем. – Купаться еще будешь?

– Ви – да, – снова по-французски ответила она, вскочила на ноги и побежала к воде.

– По-моему она перегрелась на солнце, – сказала я. – Ты, Юрик, иди с ней, не дай бог утонет!

Несмотря на холодную обскую воду, Натали все еще пребывала в какой-то иной реальности. И ладно бы находилась сильно подшофе, так ведь нет, вероятно, сказался доселе нам неизвестный «солнечный эффект» на фоне перегрева. Заговорив по-французски, она нисколько не шутила, как я сначала подумала, но окончательно и бесповоротно перешла на чужой язык. Хорошо хоть я ее понимала – тоже немного учила французский.

Когда из длительного заплыва вернулись Таша с Сержи-ком, я тут же посвятила их в странную аномалию. Разумеется, они не поверили и принялись язвить на мой счет: вечно ты что-нибудь придумаешь! Продолжая насмехаться надо мной, попытались говорить с Натали по-русски – и потерпели неудачу. Теперь уже пришла моя очередь от души поиздеваться над ними. Смех смехом, но пора было ехать домой. И тут выяснилось, что Натали сильно «штормит» и сама она идти не может. Как верные подруги, мы помогли ей одеться, парни подхватили ее под руки, и процессия двинулась к автобусной остановке. По дороге хохотали, как ненормальные, потому что на любой вопрос Натали с серьезным видом отвечала только по-французски. Народу на остановке было немного, обычно все уезжают с дач в воскресенье. Натали все еще пребывала в своеобразной отключке, и мы бессовестно потешались над ней. Впрочем, не зло. Однако это вогнало ее в большую печаль. Она уселась посреди дороги прямо на асфальт, и когда мы подошли, чтобы поднять ее и увести с проезжей части, перешла, наконец, с французского на русский, причем, повторяла одну фразу: «Мне так грустно… Как же мне грустно…» – и тяжко вздыхала. А в автобусе опять перешла на французский, чем веселила нас всю дорогу.

Высадившись на площади Калинина, куда нас доставил родной 17‐ый автобус, мы расстались. Таша вцепилась в своего мужчину и потащила его к себе, под титлом, что нетрезвую женщину необходимо проводить. Сержик без возражений последовал за ней, хотя именно он, на мой взгляд, был уже «хорош». Суббота для Таши – день священный; родители на выходные, как правило, отбывают за город достраивать дачу, так что вся квартира переходит в ее распоряжение, а это означает полную свободу и бурную личную жизнь. Нам же с Юриком выпала сомнительная честь доставить домой еще окончательно не пришедшую в себя «француженку». Радовало, что к этому времени она уже почти пришла в себя и вполне сносно заговорила по-русски.

Посидев немного у Натали, убедились, что с ней все в порядке: она собиралась ложиться спать, – и распрощались. Прогулочным шагом дошли до моего дома, постояли немного у подъезда, и я пригласила Юрика выпить кофе. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить маму, отперла входную дверь, и мы тихонько проскользнули в мою комнату. Денек выдался еще тот, я очень устала, хотелось немного взбодриться. Юрик был не против ночного кофепития, ведь ему еще предстояло добираться из нашего Правобережья в Левобережье на двух автобусах, которые поздним вечером ходят, как им вздумается. Денег на такси у него не было, а метро только начинало строиться.

Расположившись у журнального столика, мы неспешно тянули крепкий кофе и негромко, почти шепотом, беседовали. Не удержались и немного посмеялись над странной метаморфозой, случившейся с Натали. Хотя, возможно, это было не так уж и удивительно, учитывая, что с младых ногтей она буквально помешана на Франции. Кинофильмы, известные актеры, история и литература, – ее конек, где она как рыба в воде. И уже года два или три самостоятельно, по пластинкам, учит французский язык. Ее страсть ко всему галльскому была настолько заразительна, что я тоже увлеклась французским и купила себе самоучитель с пластинками. Занималась и даже дошла до чтения детективов, конечно, со словарем; по воскресеньям, гуляя в центре, покупала в газетном киоске, что стоял напротив хлебного магазина с говорящим названием «Урожай», воскресный выпуск «Юманите диманш». Кроме политики и культуры «Юманите» печатала забавные комиксы про Пифа и Эркюля, которые тогда меня очень забавляли.

Магазин был просторный и считался престижным. Кроме различных сортов свежего хлеба там имелся большой выбор разнообразных булочек (их пекли в подвале под магазином) и пирожных. Аромат свежеиспеченного хлеба поднимался снизу и наполнял зал, заставляя течь слюнки; конечно, я не выдерживала, покупала несколько вкуснейших, с пылу с жару булочек и, стоя у высокого столика, съедала одну под чашечку черного кофе без сахара.

Юрика я знала не слишком близко. Он считался ухажером Натали, явно ей импонировал, и потому знакомство наше ограничивалось встречами в общей компании. Однако тем вечером, оказавшись наедине, мы разговорились. Причем, говорил, в основном, он, а я с интересом слушала. Есть у меня такая особенность – вызывать людей на откровенность. Хотя, возможно, все проще: я умею их слушать.

Выяснилось, что в этом году Юрик перешел на последний курс оптико-механического факультета НИИГАиКа (Новосибирский институт инженеров геодезии, аэрофотосъемки и картографии) и весной ему предстояло защищать диплом. Учился он на вечернем и подрабатывал лаборантом в этом же институте.

– А почему на вечернем? – спросила я.

– Так получилось. У нас большая семья – пятеро детей. Родителям трудно было всех содержать. Мама не работала, вернее, воспитывала пятерых, что – сама понимаешь – та еще работенка. Ну, две сестры еще ладно, но трое братьев… Мальчишки есть мальчишки. Так что все лет с пятнадцати старались подрабатывать. Зато трое старших уже получили высшее образование, а я и младший Яков еще учимся.

– Какие молодцы твои родители! Всем дать высшее образование…

– Ты даже не представляешь, насколько молодцы! У них ведь были немалые сложности с национальностью.

– В каком смысле? – искренне удивилась я.

– Да мы же немцы!

– Ну и что?

– Ты не представляешь, как меня в детстве доставали ребята из нашего двора, потом в школе. Обзывали фашистом, Фрицем. Знаешь, как это действует на детскую психику? Мне ведь хотелось быть как все.

– Это все последствия войны. Прошло не так уж много времени. У многих отцы погибли, еще всё было живо.

– Да я понимаю. Но ведь не только обзывали, а еще и часто били. Хорошо, старший брат заступался. Он у нас военный.

– А где ты родился?

– Здесь, в Новосибирске. У нашей семьи вообще интересная история. Родители встретились здесь, в Сибири. Семью мамы в начале войны сослали сюда из Поволжья, а семью отца – из Прибалтики. Тут они встретились и поженились. Мамины предки переехали в Россию еще при Екатерине Великой. Крестьянствовали, потом их загнали в колхоз. Но колхоз был немецкий, аккуратный и зажиточный. Когда объявили нападение Германии на Советский Союз, всех немцев за два дня вывезли в Сибирь и в Казахстан – боялись предательства. Не знаю, может, это отчасти было оправдано. Ну а отца с их семьей выслали из Латвии, тоже в течение двух суток. Отец родился в уважаемой семье барона фон Берг. Уважаемой, но к тому времени совершенно разорившейся. Мой дед служил инженером на железной дороге.

– А потом? По прибытии в Сибирь всех в лагерь посадили?

– Нет. Они были сосланными. Худо-бедно обустроились кто где, угол снимали, на работу устроились. Мама с отцом встретились случайно на церковной службе. Вообще-то службы запрещены были. Однако люди собирались у кого-нибудь в доме, приходил пастор, тоже из сосланных – и молились. Мама после службы пошла домой, а отец выходил от соседей и столкнулся с ней буквально нос к носу. Не знаю, как они поженились – у них были разные церковные конфессии. Мама принадлежала к минонитам, а отец был католиком. Но как-то сошлись и до сих пор живут вполне счастливо.

– Может, тогда вероисповедание не имело особого значения? Главное – любовь? И то, что оба были немцы из сосланных.

– Наверно. Позднее они переехали из районного городка в Новосибирск, уже после войны. Ну и я родился уже здесь.

– А семья у вас дружная? Все-таки родители и пятеро детей.

– По-разному бывает. Старший брат и две сестры уже живут отдельно, у них свои семьи, дети. И знаешь что забавно? Родители, когда не хотят, чтобы мы их понимали, переходят на немецкий. Я немного понимаю, конечно, но читать и писать не умею. Родители почему-то с нами всегда только по-русски говорили.

Повисло недолгое молчание. Я задумалась над перипетиями судеб предков Юрика. Тут он взглянул на свои наручные часы и воскликнул: «Вуаля! Уже двенадцатый час. Мне пора. Успею еще на автобус». Я проводила его до входной двери, протянула на прощание руку, которую он галантно поцеловал, и вернулась к себе в комнату. Приятный парень, думалось мне, неглупый и тонко чувствующий, а с этим у многих молодых людей нынче большие проблемы. К тому же, воспитанный, что немаловажно. Я зевнула во весь рот и с удовольствием потянулась. Однако пора баиньки! Расстелив на диване постель, сбегала в душ и с наслаждением скользнула под свежую простыню. Уснула не сразу. День выдался на редкость суматошным и разнообразным, и теперь перевозбужденный мозг никак не хотел успокаиваться. Интересно, как там Таша? Завтра непременно позвонит и в деталях перескажет что было, что есть и что, возможно, еще только будет… Перед закрытыми глазами внезапно возникла Натали, которая сидела на асфальте посреди дороги и повторяла «как же мне грустно»… Я невольно усмехнулась и тут же перенеслась на берег реки; мимо, сияя огнями, проплывал трехпалубный красавец-теплоход, на открытой верхней палубе играла музыка и вальсировали пары. Впрочем, это был уже сон, самый первый.

Наступившая осень выдалась на редкость сухой, теплой и ласковой. Прогулки в гордом одиночестве по осеннему городу всегда доставляли мне необычайное удовольствие; я любовалась ярко-красной листвой кленов, золотыми березками, вечнозелеными елями и соснами в парках и на бульварах. В воздухе стоял неповторимый запах прелых листьев. Листья шуршали под ногами, устилали тротуары сплошным разноцветным ковром; порой какой-нибудь одинокий листок отрывался от оголенной ветки и медленно планировал вниз, создавая особое настроение, нет, не печали, но легкой отстраненности от рутины жизни, привнося в мое существование легкий налет экзистенциальности.

Чего только не приходит в голову во время таких прогулок! Невольно и о смысле жизни задумаешься. В отличие от моих друзей, я никак не могла определиться с выбором профессии. Училась уже в третьем по счету институте, однако полной уверенности в правильности избранного пути не было до сих пор. Причем, если два предыдущих вуза были сугубо техническими, то третий – чисто гуманитарным. Ладно бы я не успевала, и меня отчисляли за неуспеваемость, так ведь ничего подобного. Везде поступала сама, сдавала экзамены на общих основаниях, без репетиторов и родительских связей. Училась на хорошо и отлично, разве что изредка хватала «удочки», да и то исключительно из лени. Однако, проучившись один или два курса, понимала, что совершила роковую ошибку, потому что избранная специальность совершенно меня не интересует, после чего подавала заявление на отчисление. В деканате меня всегда пытались отговорить от столь решительного шага – я была на хорошем счету, – но только тратили время впустую, переубедить меня было невозможно. Сбросив очередные институтские путы, я на какое-то время «подвисала в воздухе», не представляя, чем буду заниматься в дальнейшем, и главное – чего же, собственно, хочу?

Моей альма матер на настоящий момент являлся престижный гуманитарный университет, куда я поступила на факультет журналистики. Учебный процесс не слишком меня угнетал – все-таки уже третий курс! – и я подрабатывала в популярной молодежной газете: писала обзорные статьи по литературе и искусству. В тот день редактор «молодежки» дал мне задание осветить масштабную выставку местных живописцев и ваятелей. Отправилась я туда без особого энтузиазма, однако с нескрываемым интересом: все же любопытно, какие замечательные события происходят в нашем городе на ниве художественного творчества. И вообще, происходят ли?

Там мы и познакомились. Совершенно случайно. Когда я соляным столбом застыла возле полотна местного мэтра, мысленно прикидывая, что же можно сочинить про хаотическое нагромождение ярких пятен и переплетенных линий под названием «Восторг художника от созерцания небесных огней». Разрази меня гром, если я вижу эти самые «небесные огни»!

Он подошел незаметно, почти подкрался, постоял возле меня и, по-видимому, прочитав, отражавшиеся на моем лице впечатления от данного живописного шедевра, непринужденно спросил: