Читать онлайн
Скучный попаданец, или 500 лет назад

Дмитрий Свиридов
Скучный попаданец, или 500 лет назад

1

Николай Федорович Седов собрался за грибами. Дело нехитрое, конец октября, заморозков еще нет, но к тому близко. Дожди давно перешли с теплых, почти летних, на мелкую морось, лист опал, в общем, кто любит побродить по лесу и кому надо опят – самое оно. Так он и решил с вечера, что если вдруг с утра дождя не будет, то поедет. Дождя не было, хотя было, в общем, пасмурно. Позавтракав, Седов переоделся из домашнего в старенькую, но очень удобную термуху, надел свитер с оленями и воротом под горло (новодел, конечно), полутактические непромокаемые темно-серые штаны, собрал в мешочек перекус из четырех бутербродов (ржаной хлеб типа бородинского с бужениной, намазанный чуть острым сливочным соусом, чтоб не всухомятку), залил в термос чай с молоком и каплей меда, и еще прихватил бутылку минералки. Все это он сложил в верхнюю из двух вставленных одна в другую пластиковых корзинок, приготовленных с вечера, подумал, и добавил туда еще пакет из Пятерочки – вдруг попадется хорошее место. Больше-то набирать ни к чему, их же еще потом самому обрабатывать, кто понимает. Теплые саломоновские кроссовки, куртка на синтепоне для местных выходов (темно-зеленая, но уже не тактика, а полулыжная), вязаная шапочка на голову – готов. Вышел, закрыл дом, вывел Ниссан из гаража, поставил в багажник корзинки и приготовленные в гараже тоже со вчера резиновые сапоги. Закрыть гараж, открыть ворота на улицу, выехать, закрыть ворота, все как обычно, и где-то в пол одиннадцатого Николай Федорович стартовал.

Сделаем небольшое отступление. Героя нашего мы именуем таким образом, поскольку лет ему уже 54, человек он серьезный, в некотором роде даже пенсионер. Никак не Коля, не Николаша, но еще и не Федорыч, конечно. Биография у него самая обычная для такого возраста – родители из одной подмосковной деревни, после ПТУ перебравшиеся в ближайший городок, где и поженившиеся. Получили жилье, там и родился тогда еще Колька, там и прожили всю жизнь. Городок стал ближним Подмосковьем, Колька отучился в школе, сходил в армию и уехал поступать в институт уже в Москву.

Ни в актеры, ни в инженеры не пошел, а поступил на географо-экономический факультет, причем на экономику. «Девчонок там много, а «Капитал» все равно везде учить» – отшучивался уже Николай, когда его спрашивали о причинах такого выбора. Там же ему и повезло. На экономику посылали своих детей учиться те, кому МГИМО было не по статусу, но кто был уже в теме и в курсе того, что будет происходить в стране совсем скоро. Был такой парень и в их группе, и хотя папа у него был не министр, и не замминистра, а имел должность со странным названием, что-то типа «референт-инструктор», но сын его своим близким приятелям, в числе которых оказался и Николай, часто повторял – учите западную экономику, пригодится. Не успели ребята закончить ВУЗ, как началось. Перестройка с новым мЫшлением, кооперативы, всякие комсомольско-молодежные НТЦ и прочее, прочее, прочее… Ни в фарцовку, ни в рэкет ребята не пошли, а как раз с учетом связей папы (и, что гораздо важнее, приличных неизвестно откуда взявшихся денег, организованных им же), организовали брокерскую фирму. Что это такое, как оно должно работать – никто из них тогда толком не знал, но в те годы это было нормально. Законы писались и переписывались тут же, проверяющие и контролирующие органы не знали, что проверять и контролировать, деньги делались из воздуха и туда же улетали. В крайнем случае, всегда можно было договориться по известному прайсу. Не все из бывшей студенческой компании смогли пройти этот период, кто-то отсеялся по разным причинам, однако к дефолту сформировалась определенная структура фирмы – сын референта-инструктора стал официальным владельцем, зицпредседатели на всякий случай периодически менялись, а основной костяк из пяти человек, включая Николая, тащил все направления. В качестве последнего привета от того самого папы проскочили дефолт 98 года, заранее имея нужную информацию (сам папа, к сожалению, не пережил, так как был уже немолод, а дело все равно получилось нервное). И спокойно работали дальше, так и не став олигархами, зато став теми, кто проводит операции с ценными бумагами олигархов.

Естественно, к этому времени у них появилось приличное жилье в Москве, семьи, машины, дачи. Женился и Николай, на коренной москвичке из приличной семьи, которая со своей родней посчитала, что начальник управления – это только хороший промежуточный этап на пути дальнейшего повышения статуса и уровня богатства жениха. Только через 6 лет брака, уже после рождения двух детей, они оба смогли понять, что городской в первом поколении парень ставит себе несколько иные жизненные цели и имеет другие ориентиры, чем москвичка во многих поколениях, со многими связями и знакомствами семьи и устоявшимся образом жизни. Все это наложилось на то, что и жизнь-то в стране продолжала стремительно меняться, и старые связи и новые деньги формировали новую реальность, в которую не вполне вписывались ни она, ни он. Меняться было нужно, но трудно, поэтому по обоюдному согласию они все же разошлись. Квартиру и деньги на детей он ей обеспечил, так как на самом деле уровень доходов в их скромной конторе продолжал расти, с детьми он встречался тоже без ограничений, но именно тогда, где-то в возрасте Христа у него начали возникать вопросы о смысле жизни, всего остального и вообще, пока трудно даже формулируемые, но уже очень тяжелые.

Тем временем бизнес их развился и завис около определенного уровня, серьезного, но, опять же, не вызывающего желания у сильных мира сего любыми путями его заполучить. Структура расширилась, была открыта сеть филиалов, которую в течение примерно пяти лет также удалось привести к оптимальному виду, Николай Федорович (да-да, внезапно, но уже Николай Федорович) руководил приличного размера структурой, занимавшейся внутренней отчетностью и аудитом. Росли дети, отучился на ценных бумагах сын, пошел заниматься схожей работой в хорошую, известную компанию, но пока непосредственно в сделки. Дочка (младшая) доучивалась на веб-дизайне, уже вовсю зарабатывая деньги на фрилансе.

И несколько лет назад Седов решил, что пора завязывать. За время работы ему удалось не только накопить денег, но и установить хорошие отношения с управляющей прослойкой одной из подмосковных областей, чьи облигации они периодически размещали. Прослойка была, так сказать, второго круга, то есть снова не главы и не министры, а директора департаментов и начальники отделений, зато они не менялись при сменах курсов на верхах, и уж конечно их не арестовывали по каким-то мутным делам, плохо пахнущим политикой. Сложившийся во властных структурах области симбиоз всех ветвей власти (на том самом втором уровне), включая МВД, позволял нужным, хорошим людям спокойно решать вопросы как по бизнесу, так и по личному обустройству. Одним из таких проектов и стал коттеджный поселок Залесный, построенный в старом сосновом лесу, на берегу маленького чистого озера. Естественно, и все разрешения были оформлены верно и в кратчайшие сроки, и вся проектная и строительная документация тоже делалась и согласовывалась без проволочек, и все коммуникации были подведены заранее и с запасом, и строители прекрасно знали с самого начала, как надо строить. Не говоря уже про прекрасный асфальт до облцентра, дорожки, спортивный комплекс, охрану, магазины и т.д. и т.п.

В итоге Николай Федорович, по знакомству подключившийся к проекту на этапе, когда все свои уже заселились и приняли решение для массовости разбавить «своих» сторонней, но чистой публикой (из москвичей, конечно), за год построил себе скромный (по меркам большинства соседей), чуть за сотку квадратов, двухэтажный домик, во второй части поселка, которая неофициально называлась «Дрова» (а первая – «Большие шишки»). Еще с год совмещая работу в Москве и поездки на дачу (с расширением Москвы и приведением в порядок дорожной сети это стало даже почти удобно), Седов тянул с принятием окончательного решения. Но, когда дочь, уже отучившаяся к тому времени в институте, но так и продолжающаяся фрилансить со своим молодым человеком, сказала ему как-то после общей семейной встречи у брата (у того уже появился свой сын, и как раз год внуку Седов ездил отмечать), что они тоже подумывают о детях, но… Он решился. Копившиеся вопросы о смысле жизни к этому времени трансформировались у него в четкую уверенность, что все пошло не так, причем во всем мире, и очень давно. Как математика, основанная на неверной таблице умножения. А последние события на мировых рынках ценных бумаг только укрепили эту уверенность. В общем, он написал завещание, отдал ключи от своей московской квартиры дочери, неспешно уволился с работы и уехал в область.

И вот, уже пару лет он жил здесь, в чистом сосновом воздухе, потихоньку вырабатывая новый распорядок дня, меняя привычный уже вынужденно суетливый московский образ жизни на неспешный деревенский, колеся по окрестным лесам на машине за грибами да ягодами, иногда выбираясь на рыбалку, или прогуливаясь по окрестностям поселка пешочком. Качество продуктов здесь было получше, чем в столице, цены пониже, а в случае чего – до областного центра было 20 километров по отличной асфальтовой дороге (почти пустой, кто понимает).

Махнув дежурному охраннику на выезде из поселка, Николай Федорович под бодрую музычку радио проехал около 10 километров в сторону облцентра, свернул налево по указателю «Михайловка», проехал еще около пятерки по асфальту похуже до деревни и, сбавив скорость, перешел на более-менее приличный грейдер. По нему надо было ехать до первого места тоже километров пять, а дальше разведанные места с опятами пойдут одно за другим. Местность, по которой ехал Седов, была ничем не примечательна. По правой руке были поля с лесополосами и редкими перелесками (летом в этих перелесках бывали грузди и подберезовики). По левой руке почти рядом с дорогой уровень земли незначительно (на пару метров, но не враз, а постепенно) понижался, и рос старый лес. Лес этот был сыроват, и вглубь становился сначала заболоченным лесом, а потом и просто переходил в откровенные болота. Они, имея достаточно внушительный размер, лежали на дальних границах трех областей, подпитывали несколько речек и озер и служили прибежищем для уймы птиц (а в сезон – и для охотников, кто понимает). Но ближе к болотам грибов уже не было, а вот в ближайшей полосе этого леса как раз были. Все это выглядело в точности так, как должен выглядеть лес средней полосы в конце октября, то есть серенько, сыренько и неуютно, и даже отдельные елки с соснами не могли выправить общий пейзаж своей редкой зеленью. В некоторых местах грейдер пересекали грунтовки, в основном, ведущие на поля, но попадались и отвороты в лес.

Добравшись до нужного пересечения, Николай Федорович съехал с грейдера и потихонечку начал заруливать в лес. Теперь все зависело от того, насколько далеко можно будет проехать. Пока дорога выглядела вполне проезжабельно, грязновато, но без засадных мест, следы были только от легковых машин, да и действительно – грузовики, которые могли сделать колею или просто разбить дорогу в хлам, тут не ездили, а от грибников да охотников на джипах урону было немного. Лес в этом месте был неоднородным, была пара полян, за последней из которых было единственное сложное место – довольно крутой спуск на метр сразу, причем через достаточно узкий просвет в кустах. Однако машина держала уверенно, жидкой грязи не было, а вода со склона скатывалась, и съехал Седов вполне спокойно. Еще метров триста – и он на первой точке. Переобув сапоги и пискнув сигналкой, он пошел проверять, как там дела. Точка была примечательна тем, что на относительно небольшом пятачке было около десятка старых поваленных стволов, на которых могли расти опята. Могли – и росли, но только на паре, и еще совсем маленькие, чуть больше спичечной головки. Еще на нескольких стволах были видны следы срезов, то есть или кто-то собрал более крупные, или наоборот попался любитель мелочи. Николай Федорович не расстроился, самое главное – опенок пошел, он просто вернулся к машине и уже не переобуваясь проехал еще с полкилометра по одной из хорошо заметных даже под опавшей листвой лесных дорожек. Второе место мало отличалось от первого, только поваленных стволов было поменьше, а пятачок побольше. И до него неизвестный любитель мелочи еще не добрался. Седов потратил около часа, выбирая на заросших стволах опята не более 2 сантиметров в диаметре (у каждого свой любимый размер).

Тем временем солнце поднималось все выше и даже стало просвечивать сквозь облака, ощутимо пригревая. Набрав и оттащив в багажник по очереди две корзины, слегка вспотев, Николай Федорович глотнул минералки и решил таки набрать еще и пакет, уж больно опенок был хорош. Никаких проблем со сбором не возникло, однако начала меняться погода. Солнце вроде бы продолжало периодически посвечивать сверху, а вот внизу, на уровне деревьев, начал то ли образовываться, то ли подтягиваться со стороны болот сыроватый туман. Добрав пакет, Седов засунул в багажник и его, переобулся, почистил веточкой сапоги и решил перед обратной дорогой выпить чашку чая с бутербродом. Есть особо не хотелось, но с этим туманом он подмерз. Сказано-сделано, десять минут с чашкой чая в теплой машине, и он согрелся и поехал в обратный путь. Качество дороги за это время никак не могло измениться, и туманная дымка тоже совершенно не мешала обзору, однако по мере приближения к границе леса туман уже совершенно скрывал дальние перспективы. Хотя в этих перспективах не было и не могло быть ничего интересного для Николая Федоровича, он решил пошустрее выскочить на подъемчик, что было не лишним и с учетом все-таки скользкой дороги. Прижав газ для небольшого разгона, Седов заметил, что туман после подъема на первой полянке за кустами клубится вроде бы гуще, хотя должно быть наоборот. Ниссан совершенно без проблем взял подъемчик, и вот тут началось.

Мозги Николая Федоровича в критических ситуациях всегда автоматически начинали соображать в ускоренном режиме, что и позволило ему на работе быть очень эффективным кризисным менеджером в хорошем смысле этого слова. Это свойство сохранилось и сейчас, поэтому он смог отметить сразу несколько начавших происходить безо всякой видимой причины или повода вещей: опора под колесами машины внезапно исчезла, и они с машиной падают с неизвестной высоты; туман имел вид стенки, проходившей как раз на верхушке подъема, где была граница с кустарником, и сейчас, проскочив эту стенку, они выскочили на освещенное почти не закрытым облаками солнцем место; место это, хоть и похоже на те небольшие поляны, которые оставалось проехать до грейдера, другое – полянка гораздо меньше, неправильный овал метров 20 в самом узком и метров 30 в самом широком месте; за счет скорости работы мозга время растянулось неестественно, а высота падения оказалась всего сантиметров 20-30, и машина спокойно приземлилась на все четыре колеса; и самое главное – все органы чувств и сознание Седова стали медленно отключаться, как свет в кинотеатре перед сеансом. Ни боли, ни давления, ни шума, ничего выдающегося, просто подступает темнота и глухота. И уже на остатках чувств он отработанными движениями водителя вжал тормоз, перекинул рычаг на нейтралку, повернул и выдернул ключ, одновременно гаснущим зрением видя, как на эту же полянку с противоположной стороны то ли выскакивают, то ли вываливаются из кустов несколько человек. И скорее всего так же без чувств оседают на пожухшую сухую траву, покрытую опавшей листвой. На этом он и отключился, и уже не почувствовал, как его руки упали на колени, а тело осело, повиснув на ремне безопасности.

Дочка Седова, которой он говорил о желании поехать за грибами, через пару дней захотела узнать, как там улов. И ожидаемо не смогла дозвониться. Связь в области давно была хорошая, 4 джи, привычки отключать телефон у Седова не было, и после еще двух-трех неудачных попыток дозвониться дочь заволновалась. Связалась с братом, тот конечно же сначала сам послушал «абонент находится вне зоны действия сети», после чего было решено съездить в поселок. Матери дети решили пока ничего не говорить. Приехав на следующее утро в поселок, они без проблем попали в коттедж (запасные ключи Николай Федорович оставил у сына), но никаких признаков чего-то особенного не нашли. Машины не было, все остальное было на своих местах, ничего подозрительного. Решив повнимательнее осмотреть дом, брат с сестрой разошлись по комнатам. В спальне на стуле лежали домашние треники и футболка, в холодильнике стояло пол кастрюли супа, лежали продукты. Но некое напряжение в пустом доме чувствовалось, и дочь, открыв хлебницу и увидев выделяющийся плесневыми пятнами хлеб, внезапно вскрикнула отчего-то, как будто увидела труп. Подтверждение многодневной пропаже нашлось, и было решено идти в органы.

Как мы говорили, в поселке все было налажено, как надо, в том числе и полиция. Детей Седова выслушали серьезно, дали молодого сотрудника, с которым они еще раз прошли в дом, посмотрели на обстановку и хлеб, попытались дозвониться (с известным результатом). Центральные улицы поселка и выезды писались на камеру, но поднимать видео сначала даже не понадобилось, так как опрос охраны позволил установить, что да, выезжал, три дня назад, с утра, на своем Ниссане. Обратно в дежурство той смены не проезжал. Тут уже все завертелось по серьезному. Заявление о пропаже человека (писал сын), акт осмотра дома, просмотр видео с камер и все, что еще делается в таких случаях. Поселок в плане подобных происшествий, да и вообще в плане правонарушений, был тихий и спокойный, поэтому на детей никто не стал давить в стиле «а может, он вернется» или «а может, он к любовнице поехал или забухал». Однако по горячим следам сделать больше было ничего нельзя, и дети Седова вернулись в Москву, взяв, конечно, контакты для связи.

Буквально за неделю было сделано все, что было в силах районных стражей порядка (сын пару раз ездил в область – еще раз осматривали дом и гараж и искали ключи от сейфа, стоявшего в коттедже). Нашли и ключи, и небольшие, но приличные деньги в сейфе, и документы по вкладам, что снимало версии ограбления и уезда-побега. Последняя фиксация сотового была с ближайшей же к поселку вышки. Камеры на въезде в облцентр в ту дату машину не фиксировали. Местные полицейские прекрасно знали, куда здесь в основном ездят за грибами, поэтому проверили и Михайловку. В Михайловке серый Ниссан вроде проезжал, но не точно. Над лесом даже пролетели пару раз на вертолете, погода позволяла, с известным результатом. Тупик. Тут с сыном связался бывший сослуживец Николая Федоровича – подошел срок продлять договор о брокерском обслуживании, так как часть денег (и приличная) была у Седова в бумагах, а дозвониться не смогли. Полиция копнула и туда, но выписки со счетов подтвердили, что крупных движений давно не было, и тем более никто не продавал бумаги и не снимал крупные суммы в последнее время.

Так и сказал сыну Седова полицейский капитан, вызвав примерно через месяц для окончательного разговора с глазу на глаз – пропажа человека подтверждена на 99%, и в розыск мы и его, и машину объявим, но я бы не стал вас обнадеживать. Если бы что-то случилось с машиной, выйти к людям он бы смог сам, ну, за полдня, тут в любую сторону недалеко, кроме болот. А вот если что-то случилось с человеком… Ну, и болота тоже нельзя исключать. Там утопить колонну Камазов без следов найдется где, а уж один человек…

Сын все понял и осознал, однако дела так не оставил. По совету знающих людей удалось относительно недорого нанять ребят, которые любили возиться с квадрокоптерами и при случае не отказывались на этом подзаработать. Неделю эти энтузиасты на двух машинах выезжали в область и планомерно прочесывали своими шайтан-леталками большой кусок леса, попадавший под подозрение. Начало зимы в Подмосковье было ожидаемо бесснежным, и из-за отсутствия на деревьях листьев это было лучшее время для поисков чего-то, предположительно потерявшегося в лесу. Результат оказался нулевым. Все находившиеся в лесу машины были вполне себе с хозяевами, как правило грибниками или охотниками.

Тем временем дочь с матерью (естественно, она давно была в курсе) занялись (уже по женским знакомствам) поиском по своей линии. Была найдена настоящая гадалка, которая (Дорогая, я тебе говорю совершенно точно! Она вииидиит!) на самом деле чего-то где-то видела. Цена похода к гадалке оказалась сравнима с наймом энтузиастов-коптерщиков. В качестве вещдоков была принесена фотография Николая Федоровича (обязательно на бумаге, иначе Сила не откликнется) и та самая домашняя футболка. Гадалка не обманула ожиданий женщин как по внешним атрибутам (полумрак, хрустальный волшебный шар, ароматические свечи, каббалистические символы, черная с серебром хламида, пронзительный взгляд, двойной подбородок), так и по процедуре (рассмотрение фото через специальную свечу, перед свечой и над свечой, рассмотрение фото через шар и перед шаром, тройной расклад карт таро на футболке).

А вот дальше все пошло несколько не по плану. Выставив дочку в приемную под предлогом того, что беременным нельзя (хотя дочка и сама еще точно не знала, отчего задержка) гадалка совершенно обычным, нормальным голосом сказала бывшей жене Седова – жив он. Но не у нас, очень далеко и глубоко отсюда. Столкнулся с той силой, которой до людей, как нам до муравьев, случайно, так чаще всего и бывает, но остался жив. Обратно уже не вернется, не надейтесь, это даже не фантастика будет. Странным образом успокоившиеся женщины до сына эту информацию донесли, он поморщился, однако холодок, все это время несильно сжимавший сердце, как-то разошелся и у него. После вступления в наследство дети коттедж в Залесном все же продали, бывать там всем было тяжело. А родившегося сына дочка с мужем назвали Николаем, в честь деда.

2

Иван Иванович, Великий князь Рязанский, снова собрался бежать. Собственно, это было продолжение его побега из ненавистной Москвы. С самого детства Москва занимала основное место в разговорах и семьи, и вообще окружения князя. Рязань, стариннейшее Великое княжество, проигрывало Москве по всем статьям. Мало того, оно сотни лет служило Москве заслоном с юг-востока, принимая на себя первые волны постоянных татарских нашествий, теряя людей и подвергаясь разграблениям гораздо чаще, чем соседское. Сама же Москва (ну, ее князья, конечно) вот уже много лет занимались тем, что собирали русские земли под себя, где хитростью, где коварством, а где и прямою силою, успевая при этом воевать и с Литвой, и с ливонскими орденцами, и с теми же татарами, а еще – приводить под свою руку северную торговую вольницу, и как бы между делом прибирать старые княжества (и Великие, и обычные) в свое владение. Основная часть этих захватов, присоединений, соборов – называй как угодно, суть-то одна – прошла при отце нынешнего князя Московского, Иване третьем, которого даже в его Рязани открыто называли «Собирателем».

Круто взялся Иван Московский, сын ослепленного отца, и законы поменял, и раздачу земель по другому стал вести, и кремль невиданный доселе в Москве строить начал, с веницейцами, германцами да османами задружился, да даже герб новый ввел и печати с «государем всея Руси» завел. Кровь при этом лилась, конечно, постоянно, но кровь дело обычное, ей на Руси никого не удивишь, как и интриги княжеские, как и предательства боярские… Бояре…

Князь Иван скрипнул зубами. Сколько лет, десятилетий точила эта ржа бояр рязанских?… Вот и слуги вернейшие во многих поколениях, Коробьины, что вовсю советовали с прошлого года поехать да решить вопросы с Москвой миром, оказывается, с рук Москвы кормились и с голоса ее пели. А ведь там дядьки-бояре, которые с малолетства учили княжича кто ухваткам воинским, кто наукам и прочим житейским премудростям. Оказалась ловушкой поездка эта, хоть и княжеской – заперли Ивана в палатах в самом кремле, правда, урону чести великокняжеской не делали, почет и уважение оказывали, слуги и содержание приличными были, да и друзей к нему допускали все время. Друзья…

И тут уже князь не скрипел зубами, а только головой покачал. Рязанский великокняжий двор маленький, бояре, что веками служили князьям Рязанским, ближе, чем иная родня. Вот и бегал с десяток мальцов с малых лет вместе, озоровал и проказничал, как им положено. А что один из них княжич, двое Кобяковых, двое Коробьиных, а остальные – тоже из близких, Сунбуловы да Глебовы, Олтуфьевы да Калемины, никто по молодости особо не разбирал, вваливали, бывало, всем. Так было, да. Да только умен был княжич все же поболее, чем отроки его лет. И как начали учить его дядьки-бояре уже наособицу от остальных, как княжеством да людьми его управлять, появились у него заметки, что не все гладко. Научился он примечать да разбирать, кто с чужих голосов поет, понимания своего не имеет, а кто и вообще – сабелькой помахать да на лошадке поскакать горазд, либо за столом герой, а в остальном пень пнем. Научился, да только где ему было что-то переменить, когда сам только из отроков в юноши перешел, а треть лучших земель княжества дядя напрямую Москве по завещанию передал, княжеством мать с бабкой управляли, а бабка – сестра старого князя Московского и была? Вот так и дожил до 24 лет, а только и успел, почитай, меньше пяти лет сам княжеством управлять, да и то, все кивали на Москву, как бы князь Василий не осердился. Да и правление почти обманом пришлось у матери забирать. Мать…

Тут уж князь не скрипел зубами и не качал головой, а только вздохнул. Отца не помнил почти, единственный родной человек – мама, души не чаявшая в единственном же сыночке. Вот оно и вышло, что бабка делала как Москве лучше, мать – чтобы ее сыночку не обижали, а как взяли его в полон, так мать в монастырь и законопатили враз. Ну, по княжескому повелению, конечно. Да и среди друзей, что десять лет назад вместе детьми бегали, часть даже к Москве за князем не поехала, дескать, это их княжии дела, нам ли в них лезть, заранее признав, по сути, власть Москвы над Рязанью. Хотя надо сказать, что и среди друзей по семьям прошла трещина размером с хороший овраг. Семен Коробьин уговорил, по сути заманил, князя ехать в Москву, а Федор Коробьин поперек двоюродного брата пошел и Ивана не оставил. Димитрий Сунбулов отговорить от побега пытался, да когда все прошло, к побегу присоединился и не отказался вперед в Рязань, где наместник Москвы Иван Хабаров уже вовсю распоряжался, поехать верных людей собрать. Хитрован Гридя Кобяков, что и затеял и провернул сам побег, в суматохе московской от вестей о подходе войска Мехмет-Гирея с юга, вообще против Кобяковых пошел, больше никто из всей этой большой семьи открыто против Москвы не выступил. Семен Глебов вроде и из тех, что только сабелькой помахать горазды, а прорыв из Москвы двумя ватагами с отвлечением стражи организовал немногими своими людьми.

Да, остались верные люди, вот только толку во всем этом оказалось мало, ибо встретил их после заполошной трехдневной скачки почти у самой Рязани верный человек, посланный на всякий случай Гридей вдогонку Сунбулову отдельно, да и рассказал дела невеселые: Сунбулова бояре сразу выдали Хабарову, и письма все при нем нашли, Хабаров с верными Москве войсками пришел, почитай, с целым полком, всю боярскую головку заставил крест целовать, что не встанут бояре за Ивана и не отдадут Рязань татарам, так как Мехмет-Гирей действительно подступает к городу, и уже видели его разъезды. Конец осени, дни короткие, решено было на ночь отправить человека этого к тем, кто хоть крест Хабару и целовал, но про кого точно было известно, что стоит за Рязанского князя. А пока встали на отдых, пополнили и перепаковали поклажу для заводных коней, ибо из Москвы ускакали почти безо всего, и легли спать.

Рассвет спокойствия не принес. Человек Гриди то ли попался, то ли сдали его москвичам, в общем, сам не вернулся, однако по людям пройти успел, хоть и по немногим. Добавились Федор Коробьин, да не один, а с тремя людьми и частью казны княжеской, которой в отсутствие Ивана заведовал (удача), да Ефим Олтуфьев, тоже товарищ игр детских, который опять-таки поперек семьи пошел, тоже власть Москвы признавшей. Федор и предложил, пока нет ясности ни с погоней из Москвы, ни с Хабаровым, ни с татарами, уйти на север, к самой границе княжества в одну из его деревень, там передохнуть и уже после решать, что делать. Так и с татарской дороги уйдут, и погоню с пути сбросят. А чтобы лишних ушей и глаз избежать, порешили уйти малым числом, при этом отпустить часть людей в Рязань с наказом сидеть им там пока тихо, слух же через них пустить, что пойдет князь по Оке к Мехмету. В таком разе и Хабаров, и московская погоня за ними не пойдут. Поснедали, чем бог послал, оседлали коней и поехали.

Да на выходе уже Коробьин вытащил небольшой тючок и негромко посоветовал князю и друзьям надеть легкие кольчуги, которые он с собой прихватил, так как с таким разладом в боярах ожидать можно чего угодно с любой стороны. Потратили пять минут, скрытно вздев кольчуги. Вот и выехала в девятом часу утра не вскачь, но поспешая, группа в десять человек: князь Иван, да Федор Коробьин, да Семен Глебов, да Гридя Кобяков, да Ефим Олтуфьев, да пятеро воев – двое из коробьинских и трое из кобяковских, да коней заводных двое. Проехали на случай дальнего пригляда версты три по Оке вниз, вроде как туда и собирались, сторожась, но не особо скрываясь, а потом в удобном овражистом лесочке свернули на север. Немного проехав лесом, кружным путем вышли на северную же дорогу, что тянулась вдоль него на расстоянии полета стрелы, и двинулись на север уже неспешной рысью. Выстроились походным порядком: впереди дозор из троих воинов, далее князь, рядом с ним Федор и Семен. Здесь же, но чуть позади – Гридя и Ефим, и замыкали колонну двое воинов с заводными лошадьми, везущими самое нужное в небольших тюках.

Князь с ближниками все же стали снова обсуждать, что дальше делать. Вариант уйти под руку Москвы уже даже не рассматривался, вариант с налету захватить Рязань, на который, честно говоря, особо рассчитывал князь, провалился из-за прямой измены или нежелания воевать по серьезному у рязанских бояр. Можно было, действительно, уйти к Мехмету. Можно было уйти в Литву. Примут и там, и там, как дорогого гостя, но и тот, и тот случай делал князя Ивана игрушкой в руках настоящих правителей больших стран, с деньгами и армиями, а не его огрызка княжества, которые будут использовать его только для давления на Василия Московского. Некоторые возможности появлялись, если Мехмет захватит Рязань или Москву, что было вполне вероятно, так как пока никаких точных данных о количестве его войск не было. Еще одним вариантом было вернуться, если московские войска, которых привел с собой Хабар, уйдут из Рязани в ходе ожидаемых боевых действий с Мехметом.

Было что обсудить, но во время всего этого разговора князь Иван все продолжал прокручивать в голове события последних дней: побег, известия о рязанских боярах, московских войсках наместника и подступивших татарах. Все планы, которые он строил ранее, до поездки в Москву, в плену, во время побега, оказались порушены. Да и немудрено, ведь, как стало окончательно ясно ему, строились они без учета предательства и слабости близких, лжи и коварства московских князей и их приспешников и неверной оценки самим князем своих собственных возможностей. Переспав последнюю ночь с этой печальной мыслью, князь в полной мере смог оценить поговорку «куда ни кинь – всюду клин», да. Из обсуждаемых вариантов на самом деле ни один князю не нравился, так как под ними не было прочного, надежного основания, которое позволило бы князю проводить любые действия, чувствуя свою правоту.

И даже его никем не оспариваемый великокняжеский титул, о котором ему говорили с почтением с самого детства, которым он владел, безусловно, по полному праву, без поддержки бояр оказался… пустым. Типа ярмарочного «Владыки земель заморских», как скоморохи называют куклу в блестящих богатых одежках. Стало тоскливо на душе, горько во рту, пора было делать привал, и хотя бы заесть и запить эту горечь. Проехали они с утра уже верст 15, до нужной деревни было еще примерно столько же, так что пора перекусить в укромном месте, лучше в лесу, и до вечера, глядишь, доедут.

Однако, подняв взгляд на дозорных и собираясь дать им команду на привал, князь вдруг увидел, что один из троих резко сует в спину второму нож или кинжал, причем несколько раз, после чего оставшиеся двое отрываются от основной группы еще саженей на 10 и начинают разворачивать коней, доставая сабли. «Измена?!» – успел подумать князь, толкнуть рукой едущего справа Семена, ногой – едущего слева Федора, да крикнуть что-то невнятное, привлекая внимание задних, и потянуться к сабле. И тут в них полетели стрелы, а из кустарника, растущего справа по краю леса, выскочили еще два конника, направляясь к замыкающим. Дальше для князя все как-то смешалось. Стрелы из леса летели редко, но куда-то попадали, судя по чмокающим звукам. Два предателя спереди особо не приближались, видимо, боясь попасть под них, и он рванулся к ним в припадке бешеной ярости, желая разрубить на множество кусков это зримое воплощение предательства, занимающего все его мысли. Очередная стрела клюнула его в спину, но попав под углом в кольчугу, вреда не принесла. Рывка его хватило на правого предателя, после мгновенного обмена первыми ударами с которым князь на силе отбил его саблю и рубанул наискосок чуть не через пол тела. В это же время конь князя начал оседать, поскольку основная часть стрел все-таки досталась именно ему. Налетевший слева с бешеным лицом на второго изменника (и так же на раненом коне) Федор в три удара смог выдернуть его саблю кистенем, и ударить сначала по ребрам, а потом по голове. Сзади слышались крики, хотя Семена видно не было, его конь рухнул сразу. «Они бьют по лошадям» – подумал князь, соскакивая с уже совсем падающего коня, и тут стрела воткнулась ему в бедро правой ноги. Боль от нагрузки на раненую ногу была такова, что в глазах у него помутнело, и он опустился на землю.

Когда он через какое-то время очнулся, все было кончено. Впереди валялись два убитых изменника и три мертвых коня, причем один из них был конем Федора. Неловко приподнявшись на руке и повернувшись к лесу, князь увидел самого Федора и Семена, идущих к нему, причем лицо у Семена было в крови, но шел он вполне спокойно. У самой опушки лежало еще несколько человек и лошадей, но кто там и что – понять было нельзя. Чуть позади на дороге сидел Ефим около своей мертвой лошади, морщась и щупая бок. Гридю не было видно, и вообще, больше никого не было видно.

–Княже! – на ходу ускоряясь, заорал Федор – как ты, княже?!

–Цел – морщась, ответил князь – подранили вот.

–Клянусь тебе, княже, Христом-богом! Не я эту измену задумал! – продолжал Федор, подбегая и бухаясь перед князем на колени.

–Да не ори ты – ответил князь – это и так понятно. Ножик под ребро сунуть ты и без того мог.

–Да ты что, княже!! – продолжал орать Федор – Да чтоб я!…

–А кольчуги что же? – спросил князь. Федор заметно сник.

–Ну… знаешь же, что в Рязани вчера… я и подумал, что мало ли…

–Давай-ка, княже, посмотрим на твою рану – сказал подошедший сзади со своей сумкой Ефим – помоги, что ли, Семен.

–А Гридя-то где? Цел? – спросил князь, пока его втроем ворочали и сидя пристраивали на тушу коня.

–Цел – коротко сказал Семен, обтирая ладонью кровь с лица – пошел проверить, где были эти, засадники. Да вон он идет.

И действительно, из кустов на опушке вынырнул Гридя и торопливо пошел к собравшимся. Тем временем Ефим вспорол штанину князя, достал из сумки какую-то баночку и свернутый холст для перевязки.

–Вроде ни жила, ни кость не задета, в мясо вошла, да и не бронебойка. Сейчас попробуем достать, я мазь наложу и забинтую.

–Погоди – сказал Иван – что Гридя нам расскажет.

Подходящий Гридя вопрос услышал и начал рассказывать.

–Засада была небольшая, человек семь-восемь. Двое, которые были с нами, должны были спереди нас отрезать, двое сзади – ну, вы видели, они к моим поскакали, а тем временем сначала наших лошадей, а потом и нас из луков должны были положить. Потом всех ограбить, раздеть, тела стащить в лес, и все – князь Рязанский пропал неизвестно где, наверное, татарове убили, а может, сам сбежал. Люди это Хабарова, но и наши есть. Да какие они наши, паскуды… Про то, что поедем мы в ту деревню Федора, они точно не знали, поэтому такие же засады должны сидеть еще в трех-четырех местах. Людишки умелые, двое моих с ними схлестнулись, мои положили обоих, правда, один мой тоже не выжил тогда – жилу подрезали, а уж потом, когда те, что с луками засели, увидели, что враз нас свалить не получается, они начали паниковать. Второго моего тоже все-таки застрелили, правда, он уже успел в кусты ворваться и одного из них стоптать. Эх, такие ребята были… Ну, тут и мы с Семеном подоспели и дело докончили. Подо мной-то коня тоже сразу убили, я справа ехал. А Ефима придавило маленько.

Семен кивнул.

–Это кто ж тебе все это рассказал? – спросил князь.

–Ну, не все они сразу умерли, которого конем мой стоптал, пожил еще… немного. И в лесу еще один тоже… не сразу. А вот плохо то, что то ли один, то ли двое смогли уйти и всех коней лучников – они в лесу чуть поодаль привязаны были – увести. А мы теперь без лошадей. Совсем.

–Так что, княже? – спросил все приготовивший Ефим – тащу? Тут вроде не так страшно.

–Тащи, чего уж – ответил князь и оперся руками поудобнее.

Семен с Федором придержали князя, Ефим ловко вытащил стрелу, тут же прижал густо потекшую кровь тканью, другой рукой поменял ткань на смазанный мазью валик из той же ткани и бойко начал наматывать вокруг ноги полотно. На ноге тем временем начал наливаться заметный синяк, а полотно – пропитываться кровью.

–Стрела чистая – вполголоса заметил Гридя.

Закончив перевязку, Ефим сказал – а ну-ка привстань, княже, идти сможешь?

Федор с Семеном подняли князя, Семен остался под правой рукой. Стоять было можно. Князь сделал шаг, другой, третий… Плохо, медленно, но идти было можно. Вот только куда?…

–Сажайте меня, черт… куда нам теперь идти? У Федора тоже могут оказаться эти… продавшиеся…

–Князь, да я!.. – снова завел свои слюни и сопли Федор, пока Семен опускал князя на землю, чтоб тому можно было вытянуть раненую ногу.

–Не начинай, Федя – сказал князь – сколько можно, если б не твои кольчужки, наши тела бы сейчас раздевали и в лес оттаскивали.

–В меня три раза попали, как началось – сказал Гридя – в кольчугу. Далековато тут все-таки до леса, стрелы не на излете, но сила не та уже.

–В меня два – сказал Семен – тоже в кольчугу.

–Один – сказал Ефим, потирая правый бок – зато от души, ребра хрустнули. А что это у тебя на руке, кстати, Гридя?.. Чего рукав в крови весь?

–Да ерунда, царапина. На опушке зацепил один из лучников.

–Давай-ка тоже намажу да перевяжу.

–Да ерунда! Не течет почти уже!

–Давай, давай, хотя бы мазь наложу. И Семену щеку распороли, тоже надо смазать.

Пока Гриде мазали и перевязывали руку, а Семену морду, князь сидел и думал.

–Ну что, други, к Федору нам нельзя. Назад нам нельзя. На дороге нам оставаться нельзя – или погоня московская поспеет, или татары наскочат. На любых открытых местах то же самое. Поэтому только в лес. Надо собрать все нужное, что на себе унести можем, да уходить. Тела наших унесем на опушку, хоронить времени нет, хоть в ямке какой укроем. Лошадей прибрать не сможем. Если тут хоть дня два-три никого не окажется, зверье все растащит, а дальше уж и не поймешь. Если хоть один человек ушел, что мы живы, они скоро узнают, узнают и куда мы направились, и где нас искать, а тогда на нас, пеших да раненых, откроют охоту, загонят да прикончат. Так что сейчас в лес, но не особенно глубоко – мне с ногой потом не выбраться. Так, по опушке, неподалеку…

–Листья уж все опали – с досадой заметил Гридя – нас же видно будет, сейчас бы по ельничку или по сосняку, да тут их нету…

–Через пару верст будет ельник – встрепенулся все еще сохраняющий виноватый вид Федор.

–Сосняк… к Никодимычу! – внезапно воскликнул молчавший до этого Семен.

Все вскинулись. Никодимыч, старый воин из дружины еще отца князя, который учил ребятишек обращаться с копьем, был знатным копейщиком. Но, получив стрелу в руку в стычке с татарами, лет десять назад ушел из дружины. Ему был выделен небольшой, можно сказать крошечный надел на границе аж четырех княжеств – Рязанского, Муромского, Владимирского и Московского. Надел был на небольшом кусочке старого соснового леса, рядом озеро, а дальше простирались огромные непролазные болота, из-за которых и границы-то в этом месте у княжеств были довольно условными. С Рязанской стороны туда еще можно было проехать, не пересекая этих условных границ, а вот с других княжеств – вряд ли. Ребята заезжали к старику лет семь-восемь назад, его небольшое семейство срубило в бору у озера хорошее подворье, жило рыбалкой, охотой, ну, и пахали и огородничали немного. Место было удачное, вряд ли кто-то стал бы искать беглого князя в такой глуши, да и татары не полезли бы большим числом в очевидный тупик вдалеке от торных дорог, а от мелкой группы Никодимыч с семьей отбились бы. Но до него было было…

–Сколько до туда, Семен, верст сорок? Это мы седмицу ковылять будем.

–Меньше, мы успели прилично отъехать.

–Можно к Федору завернуть, лошадей взять… аккуратно ночью…

–Это чего я, у самого себя лошадей должен брать?! Ночью аккуратно?!!

Заговорили все разом.

–Да тише вы! – снова поморщился князь (ногу начало дергать) – так и сделаем. Сейчас рядом с дорогой дойдем до тех ельников, дальше, видимо, там и ночуем, а потом уж посмотрим, как до Никодимыча добраться. Раз уж на меня охоту по всему моему княжеству объявили с засадами, в любой деревне показываться нельзя, надо схорониться, как зверю в логово – горько добавил он.

Все сконфужено отвернулись и примолкли, разойдясь по делам. Федор с Семеном пошли к заводным лошадям, где лежала их невеликая казна и другие припасы, Гридя пошел еще раз проверить оставшееся оружие и седельные сумки остальных лошадей, а Ефим вместе с ним пошел собирать съестное и лекарские припасы, если попадутся. После чего в две пары рук стаскали своих воинов в промоинку в лесу, а засадников-предателей просто свалили рядом с дорогой. Князь тем временем делил припасы на удобные для переноски сумки, после чего перекусили и попили из фляг. На все про все ушел как бы не час. Солнце стояло к обеду.

Первая верста далась относительно легко. Федор, пополневший на управительской работе согласно должности, тащил самое тяжелое, серебро с золотом, пыхтел, обливался потом, но согласился отдать Семену только небольшую часть поклажи – Семен, как самый крепкий, поддерживал князя с правой стороны. Остальное несли всего понемногу, основное было у Гриди, а еще он взял один из луков засадных лучников и собрал с дюжину стрел. Ефим нес пару скаток одеял, кое-что нашлось для перевязки, и поддерживал князя с левой стороны. Федор сначала вырвался вперед, но под тяжестью груза быстро начал сдавать, и переместился назад поредевшей и превратившейся из конной в пешую колонны, где и плелся рядом с Гридей, взявшим на себя роль разведчика, зорко посматривающего по сторонам и иногда, когда видимость впереди скрывали кусты, деревья, либо поворот дороги, вырывавшимся вперед, чтобы исключить случайные встречи. Хорошо еще, что конец листопада выдался морозным, который день подмораживало, и грязи не было. Это сильно помогло князю и при побеге из Москвы, и сейчас. Иначе все бы они на той дороге и завязли.

На второй версте ногу князя начало дергать сильнее, пошла испарина, и вроде бы в сапог начало течь. Князь не выдавал своего состояния, но и по побледневшему лицу, и по замедленному шагу можно было многое понять. Сильно стали тянуть к земле спасительные кольчуги. Кривился на правый бок Ефим, незаметно переносил поклажу с подраненного правого на левое плечо Гридя, у Федора ныла отбитая при падении с коня спина, и только Семен, как столб, продолжал придерживать князя при ходьбе и переть вперед, хотя порезы на его лице снова начали немного кровоточить. Все потели в теплой одежде.

На третьей версте стало совсем плохо, в сапоге князя откровенно хлюпало, они попробовали сойти с дороги, но опушка оказалась неровной, заросшей кустами, да еще и с понижением в сторону леса. Матерясь, вернулись на дорогу и пошли уж совсем черепашьим шагом. И вот впереди в сплошной серо-коричневой чаще леса показались первый хвойные деревца. Правда, они начинались не сразу рядом с дорогой, а через несколько небольших полян, отделенных от открытой части местности, где и проходила дорога, кустами и редкими цепочками деревьев. Взмыленный красный Федор взмахом руки подтвердил, что да, туда. С облегчением свернув с дороги (Гридя проверил, чтобы по возможности не осталось следов), они прошли по пожухлой траве через первую – редкую – цепь голых кустов, через прогал с небольшим понижением прошли еще ряд деревьев, и уперлись в сплошную стенку деревьев и кустов, росших уже так густо, что через них даже было плохо видно дальнейший лес. И вроде бы там стоял туман. Странно, и морозец был (хотя сейчас пригрело), и солнце светит, а там туман? Но надо было идти, нашли местечко, где кусты были пореже, и проломились на полянку, саженей десять в ширину и пятнадцать в длину. За ней, снова с понижением, начинался матерый лес, на его границе стояла стенка того странного тумана, из которой совершенно внезапно на них с ревом выскочил… выпрыгнул… вылетело… нечто ревущее и сверкающее огромными светящимися глазищами, и тут на них навалилась невидимая тяжесть, и они только и смогли, что осесть там, где стояли, теряя сознание.

3

Через сколько времени к Николаю Федоровичу начало возвращаться сознание, он определить не смог. На часы не смотрел ни до этого… случая, ни после. Так как сразу после было сильно не до того. Если перед потерей сознания (он это четко помнил) состояние его было нормальным, то сейчас часто и гулко бухало сердце, болела голова, во рту был сушняк, а все тело было как ватное. Зрение тоже прояснялось очень постепенно. Седов выпрямился в кресле, и, отстегивая ремень непослушной рукой, другой рукой так же неловко попытался открыть дверь машины. Щелкнул замок, и полувыйдя, полувывалившись из машины, Седов жадно вдохнул морозный воздух. Здесь (знать бы еще, где) было ощутимо холоднее, но так же по осеннему светило солнце. Нашарив в двери минералку, скрутил крышку с бутылки и сделал несколько жадных глотков. Полегчало. Выпрямившись, он прошел вдоль машины к лесу. Действительно, лес был не тот. Ну, то есть он был таким же осенним, без листьев, но Седов его не узнавал: никакой дороги в лес не было, кусты росли сплошной стеной, перепад высоты за кустами был от силы с полметра, а следы от машины начинались от этих кустов метрах в двух. До этого и трава была не примята, и на лежавшей почти сплошным ковром листве отпечатков шин не было. Все это мозг Николая Федоровича зафиксировал автоматом, видимо, придя в норму. Повернувшись обратно к поляне, Седов снова увидел лежащих людей и сразу вспомнил, что они появились там прямо перед его отключкой. Двинувшись в их сторону (ноги держали еще не очень хорошо), он, хрипло откашлявшись, спросил неровным голосом:

–Ребята, а что это тут сейчас было? Не поверите, в первый раз за рулем сознание потерял.

Подойдя к ним метра на три, Николай Федорович притормозил. Что-то тут было не так. Перед ним было пять человек, четверо из которых начали так же замедленно, как он только что, подниматься, откашливаться, растирать лица руками и заниматься прочими действиями, показывающими, что и их приложило этой неведомой чертовщиной, пятый же только привстал, точнее, поднял голову, оставаясь полулежать на траве и листьях. Все они были одеты… незнакомо. У двух ближайших были длинные, ниже колен, халаты не халаты, на вид теплые и толстые, украшенные меховой оторочкой по вороту и обшлагам рукавов, а также золотистой и серебристой вышивкой, а кое-где сверкали… камни? Или бижутерия?. Все были перетянуты поясами с… ножами?… кинжалами? и даже что-то в длинных ножнах вроде бы по сторонам путалось. Толстячок на самом заднем плане был вообще в меховой шубе. Парень, в лице которого было что-то татарское, был одет в такой же халат не халат, но потемнее, и имел за плечом лук в чехле (и стрелы торчали), а его сосед и одеждой, и лицом был похож на какого-нибудь дьячка из фильма «Иван Васильевич меняет профессию» – в чем-то типа рясы, низенький, щупленький, с редкими усишками и жидкой бородкой. Собственно, усы и бороды были почти у всех, кроме татарчонка, так, у толстячка борода была приличная, окладистая, про дьячка уже сказано, а белобрысый здоровяк слева растительность на лице имел короткую и рыжеватую. Но сквозь все это Седов только сейчас увидел и понял, что все они очень молоды, лет 20-25.

–Так чего это было, а, ребят? Вы реконструкторы, что ли?…

–Пить – вместо ответа первым подал голос пятый, который полулежал.

Вся четверка не то чтобы рванулась, но как-то развернулась и потянулась к нему, а Седов, все еще держащий в руке бутылку минералки, на автомате скрутил крышку и сделав еще шаг, вложил бутылку ему в руку, просто сказав – на. Пока этот пятый, тоже с бородой и усами, но очень бледный, еле держа двумя руками пластик, жадно глотал воду, Николай Федорович успел рассмотреть, что одет-то он побогаче остальных, и кафтан (кафтан! всплыло слово из памяти) его гораздо богаче и расшит золотом, хоть и видно, что все швы ручные, но ровные, и ткань красивая, темно-красная. Такой же тканью была отделана и странная полукруглая шапка, тоже с вышивкой золотом и с меховой оторочкой. Сбоку на ремне у него тоже лежало что-то в длинных ножнах, обильно украшенных камнями. Штаны, типа шаровар, были темно-синие, а сапоги, которые были сейчас прямо под ногами Седова, больше всего напоминали ковбойские и тоже были из темно-красной кожи. Правая нога была замотана бурой тряпкой, и вообще вся штанина была в… крови?! Николай Федорович опять-таки машинально вспомнил похожую тряпку на руке у скуластого и разводы крови на морде у белобрысого.

–Он что, ранен, что ли? – не дождавшись ответа на первый вопрос снова спросил Седов – и не один, я смотрю? Может, вам в больницу? Так я сейчас скорую вызову – продолжил он и стал еще раз оглядывать стоящих перед ним. Все они почему-то оказались ниже его ростом, даже крепыш, но это он отметил вторым слоем, так как первым делом ему в глаза бросилось то удивление, изумление и еще черт-то что, с которым они все смотрели на него. Толстяк просто пучил глаза, татарчонок смотрел с непонятным прищуром, белобрысый вслепую шарил по поясу руками, и только похожий на дьячка, присевший около лежащего с какой-то мягкой баклажкой (кожаная, что ли?), издал какой-то всхлип или вздох, невольно привлекая к себе всеобщее внимание.

–Святая… святой! – только и смог проговорить он, перехватив двумя руками минералку у ослабевшего раненого. Все посмотрели теперь уже на бутылку минералки. Воды там оставалось не больше половины, а на этикетке было крупными буквами напечатано «Святой источник».

Повисла, как говорится, театральная пауза. Пока Седов ждал, что хоть кто-то ответит ему на хотя бы один из ранее заданных вопросов, и прикидывал, не может ли это все быть каким-то дурацким розыгрышем (выходило, что не может – выследить его этой компанией, когда он поехал за грибами, еще можно было, а вот перенос машины, туман, изменение леса и исчезновение дороги – уже не шутка), этот самый дьячок, бережно поставив бутылку на траву, бухнулся на колени, и прямо так, постоянно кланяясь в землю под ноги Николаю Федоровичу, стал просить святого старца на плохо понятном, но несомненно русском языке оборонить честных людей Христовых, великого князя Рязанского и бояр его от смерти лютой, ибо грозит им погоня от злого князя Московского Василия, от которого они еле спаслись, от людей его с каким-то воеводой Хабаром, а также от татарского войска Мехмет-Гирея, с великой силой подступающего сейчас к этим самым местам. И вот только что они чудом спаслись с боем от засады этих ворогов, брели по дороге в ранах тяжких, как Господь послал им его в свете ангельском и со святою водою для орошения ран и исцеления немочей. Примерно так.

–Подождите, подождите – отступая на полшага и поднимая руки, попросил Седов – давайте разберемся. Вы говорите, бояре князя Рязанского? А сам князь что же… эээ?

Проще не стало, так как на это он получил от того же дьячка ответ, что вот же князь Иван Иванович лежит перед ним без сил, тяжко раненый, и только святая вода спасла и т. д., и т. п.

Переведя довольно-таки оторопелый взгляд на остальных участников этой сцены (нет, какая-то театральщина тут все же присутствовала), Седов заметил, что все не так однозначно – остальные остались на ногах, но тоже ему периодически кланялись (толстяк при этом еще и крестился), а вот взгляды у них были скорее настороженными, как будто они ожидали какой-то определенной его реакции. Более того, переведя взгляд на названного князем, Седов увидел, что тот, по видимому, полностью пришел в себя, бледность немного спала, и он теперь изучает самого Седова, осматривая его с ног до головы ясными серыми глазами.

Князь Иван тем временем действительно рассматривал незнакомца. Странная тяжесть, погасившая сознание у них всех на этой поляне, отняла у него последние силы, и пока остальные все-таки приходили в себя, он, еще находясь в полузабытьи, попросил пить, чтобы смочить просто невыносимо сухое горло. И тут же ему в руку положили сосуд с вкуснейшей, прохладной водой, лопавшейся на языке волшебными пузырьками. Утолив жажду и передав странный, абсолютно прозрачный сосуд из мягкого… стекла? подоспевшему Ефиму, князь начал осматривать того, от кого принял эту святую, как было написано на бутылке, воду. В глазах и в голове его постепенно прояснялось, и он мог уже четко разглядеть стоящего буквально в шаге человека, освещенного неярким осенним солнцем. Человек был стар. Небольшая и почти совершенно седая борода не скрывала его возраста – лет ему было, пожалуй, за шестьдесят. Зеленовато-серые глаза его смотрели без угрозы для них и без опаски для себя, скорее оценивающе, и немного с непониманием. Человек был высок, выше даже Семена, и крепок. Непонятно, был ли он воином, но в нем не было ни сухости монахов-схимников, ни тучности и показной важности старых бояр, ни готовности договориться хоть с кем купцов. Голос его был голосом уверенного в себе и своих действиях человека, пожалуй, привыкшего командовать другими людьми, хотя и немного хриплым после того, что тут с ними случилось. Одет он был тоже странно. Шапочка, больше всего похожая на монашескую скуфью (видимо, как раз это в сочетании с водой привело Ефима к выводу о святом старце). Верхняя одежда короткая, но ни такой ткани, ни такого покроя князь не знал – темно-зеленая, с блеском и переливами, меха ни кусочка, но прошита в нескольких местах очень тонким и очень ровным швом. Ряд накладных кусков из той же ткани, расположенных справа и слева, видимо, что-то должен означать, а отделка из невиданно яркого металла, но не серебра. Похоже на сталь, которую начистили до состояния зеркала, и смогли так оставить или покрыли абсолютно прозрачным лаком. Застежки такой князь вообще не знал, как будто полоса того же металла со странной очень мелкой насечкой, по которой эта одежда раскрывалась от горла. Штаны тоже не простые, ткань по виду тонкая, но крепкая, и тоже прошита таким же изумительно ровным швом, причем прошита хитро, особенно на коленях. Но особенно князь удивился обуви. Похоже на фряжские башмаки со шнурками. Материал – то ли толстая ткань, то ли крашеная кожа, нескольких видов, сшито вроде бы кусками, но в целом смотрится очень богато. И они разные! Правый и левый отличаются! А подошвы такой князь не видел вообще, как из цельного куска кожи пальца в три толщиной, с какими-то вырезами и насечками.

Пока длилось это взаимное рассматривание, мозг Николая Федоровича потащил из глубин остатки образования, исторические фильмы и романы, а также обрывки прочей услышанной или прочитанной им информации, которая могла помочь в данном случае.

–Погодите вы – еще раз сказал Седов – Мехмед-Гирей это татарский хан?… Ну, крымско-татарский? А Василий Московский эээ третий это собиратель земель, что ли?…

–Точно так, святой отец – все-таки поднялся с колен дьячок – крымский. А Василий третий – князь Московский, а собиратель – отец его был, Иван, тоже третий этого имени, помер пятнадцать лет тому.

–Стоп. А какой сейчас год?! – задавая этот банальный, даже анекдотический вопрос, Седов и сам понимал, что это все уже совсем за рамками, и тут уже не театральщина, а чертовщина или даже что похуже.

–Нынче у нас кончается листопадень 7028 года – просто ответил дьячок, не задавая вопросов.

–А от Рождества Христова?!

–Это будет… – дьячок замешкался, прикидывая, а Седов обратил внимание, как что-то поменялось в окружающих. Князь так же смотрел на Седова, не меняясь в лице, у татарчонка появилась какая-то настороженность, крепыш начал поворачиваться к князю с немым вопросом на лице, а толстяк перестал креститься и медленно опустил руки, ожидая, чем все эти непонятки закончатся.

– Это будет 1520 год, от рождества-то! – сосчитал дьячок. И замолчал, теперь уже тоже вопросительно глядя на Седова. Все взгляды, и князя, и остальных, будто задавали ему теперь вопрос – ну, что скажешь?

Седов развернулся, дошел до багажника, снова открыл его, вытащил одну корзинку и, подойдя с ней на прежнее место у ног лежащего князя, секунду помедлил. Все ждали.

–Господа. Меня зовут Николай Федорович Седов. Я родился в 1966 году от рождества Христова, сейчас мне 54 года, и я сегодня утром выехал на машине за грибами из поселка Залесное сюда, в этот лес. Я – не духовное лицо, хотя и крещеный, православный. Что и как случилось, я не знаю. Но главное в том, что сегодня утром, когда я выезжал за грибами, у меня был конец октября 2020 года от рождества Христова. Пятьсот лет минус. А грибы-вот – и он поставил на землю красную пластиковую корзинку, полную отборных опят.

Вторая пауза затянулась подольше первой. Седов смотрел на князя, поэтому даже вздрогнул, когда подошедший ближе толстячок сказал:

–А что, хороший опенок. Как их у вас там, через пять сот лет, солят?

Вздрогнули, наверное, все. Вопрос прозвучал так не в тему повисшего напряжения, что еще пару секунд все недоуменно молчали, а потом блондин хмыкнул тихонько, дьячок прыснул, сдерживаясь, и все разом засмеялись. Да что там, заржали даже. Смеялся и Седов, от души, снимая с души повисшую тяжесть, смялся князь, хотя и охнул, видимо, неловко двинув ногой, и сам толстячок к смеху присоединился тоже.

–Да это же опенок, как их солят – отсмеявшись, все же ответил Седов – Промыл, отварил минут 15-20, дал стечь и сложил слоями грибы с солью. На неделю под гнет, потом разложить по банкам, рассолом залить и в холодильник… эээ… у вас в погреба, наверное, или на ледники? А по приправам – так я только укроп кладу и несколько горошин перца на банку. Ну, чесночка еще можно. Нет, делают и с хреном, и со смородиновым листом, но это не по мне. Это вот к груздям надо, для лучшего хруста, а опенок и так хорош.

Вполне удовлетворенный ответом улыбающийся толстячок хотел еще что-то сказать, но тут раздался голос князя:

–Что ж, сие удивительно слышать, но после последних событий я готов поверить во что угодно. Мы же, действительно, головка великого княжества Рязанского, а нынче беглецы. Я – великий князь Рязанский, Иван Иванович, любитель грибов – казначей и управитель хозяйства моего, Федор Коробьин, за святого тебя принял Ефимий Олтуфьев, грамотник наш и собиратель учености. Этот вот русый богатырь – Семен Глебов, мой воевода, а это – Гридя Кобяков, ловчий и… ну… вообще ловкий человек. Титулы сии действительные, но после всех событий, о которых хоть и сумбурно, но верно Ефим тебе поведал, уж и не знаю, кем нас теперь считать. Да и сколько мы проживем…

Смешки, прекратившиеся еще во время слов князя, теперь превратились в неловкое молчание. На лицах пятерки не осталось и следа недавних улыбок.

–Давайте мы вот что сделаем – сказал Седов – я сейчас еще кое-что проверю, и попробую вас подлечить. Аптечка у меня с собой небольшая, но все нужное есть.

Вернувшись в машину (бутылка с минералкой тем временем пошла по рукам), он включил радио. На ФМ волнах ожидаемо было пусто, так же тихо оказалось и на длинных. Телефон, висевший на панели, тоже показывал отсутствие сети. Зайдя для проверки в навигатор, Николай Федорович уже совсем ожидаемо обнаружил отсутствие спутников. Вздохнув и убрав телефон в карман, Седов достал аптечку и пошел обратно к людям. Аптечку Николай Федорович давно комплектовал примерно втрое больше от того, что требовали последние либеральные гаишные правила. Будучи по молодости свидетелем трех-четырех приличных аварий (слава богу, не участником), он как-то прикинул, что считает на самом деле необходимым в дороге, и с тех про старался поддерживать примерно нужное содержание аптечки при смене машин. Впоследствии туда добавились еще кое-какие препараты, однако все это было мелкое, и чемоданчик практически не отличался от стандартного формата автоаптечек. Ничего особо выдающегося там не было, но сейчас все должно было оказаться в тему.

Подойдя к князю со стороны раненой ноги, Седов положил аптечку на траву и открыл ее. Специфический запах медицины, всегда сопровождающий изделия всех в мире фармацевтов, разнесся по поляне. К нему на помощь сунулся было со своей сумкой Ефим, но неожиданно между Седовым и князем вступил Семен. Вступил и стоял молча. За его правым плечом возник Гридя. И если взгляд Гриди впился в содержимое аптечки (как и взгляд Ефима, смотревшего через вытянутые ноги князя с другой стороны), то Семен смотрел только на князя с неким вопросом.

–Ну, что ты, Семен – мягко сказал князь – Старец Николай нас святой водой напоил, да и крест на ларце его (аптечка была с обычным красным крестом). Нам, вроде бы, уже некому верить, но если и кресту святому не доверять, так проще самим в омут кинуться или вон к князю Московскому в гости вернуться.

Семен так же молча отступил на два шага. Ефим, наоборот, придвинулся к самой аптечке и открыл было рот.

–Я понимаю, что у вас у всех тысяча вопросов, Ефим – гораздо жестче, чем только что князь, сказал Седов – но давай сначала разберемся с медициной… с лекарством. Мне нужна чистая вода, надо вымыть руки и раны обтереть. И тебе тоже, будешь мне помогать.

Тот же Семен так же молча полил из баклажки на руки Седову и Ефиму, после чего Седов достал две влажные салфетки, одной тщательно протер руки сам, вторую дал Ефиму, который повторил его действия. Запах антисептика дополнил ароматы, уже витавшие над поляной.

–Основные болезни, в том числе те, от которых воспаляются и гниют раны, происходят от мелких, не видимых простым глазом живых существ, больше всего которых в грязи и гнили – видя, как распирает Ефима, не стал молчать Николай Федорович – поэтому против них очень помогает мытье, причем обязательно чистой, лучше всего кипяченой водой. Ну, и баня, вообще хорошо. Бинты, перевязочные материалы, лучше кипятить и держать… ну… хоть в провощеной обертке. Еще эти мелкие вредители не любят крепкий алкоголь, ну, спирт, который горит. Вот похожим спиртом салфетки и пропитаны были. У вас же спирт вроде уже есть?

–Есть – ответил Ефим – курят из бражки, но помалу. Горло он дерет, да и наутро нехорошо с него, так что это уж совсем для запойных (рядом кто-то хмыкнул), а вот лекари используют. Некоторые травы и коренья на нем настаивать полезнее, говорят. А что за мелкие вредители?

–Да, спиртовые настойки некоторых веществ гораздо полезнее отваров. Те же согревающие мази взять. А вредители… ну, вот в болотной или любой стоячей воде заводится всякая мелкая живность, личинки комаров и прочее, все видели, наверное? Но тех увидеть можно, а есть и те, размер которых еще мельче и их просто так увидеть нельзя. Хотя… У вас подзорные, ну, зрительные трубки уже появились? Вдаль смотреть если, приближают которые?…

Пятерка недоуменно переглянулась, потом все глянули на Ефима. Тот в свою очередь пожал плечами.

–Ну, немного позже придумают, значит. А линзы, линзы-то есть? Стекла такие, прозрачные, особым образом шлифованные, выпуклые, увеличительные, через них видно лучше?

–Линзы есть – снова внезапно встрял Федор. Он, как и Семен с Гридей, стоял рядом, глядя на «медиков», однако перешел ближе к машине и больше смотрел в ее сторону.

–Что вы на меня уставились?… У ювелиров я видал, они камни драгоценные через них проверяют! Редкая вещь, ценная! Из особого ларца доставали, в три слоя ткани укутана была! Сказали, из горного хрусталя сделана была.

Все снова хмыкнули, а князь сказал:

–Уели тебя, Ефим. Не ученые, а купцы да ювелиры новинку используют, а с ними Федору больше всех общаться приходится.

–Так вот, если взять две такие линзы и закрепить их во вставляющиеся друг в друга трубки, можно увидеть то, что далеко, в приближении. Две трубки – чтобы можно было, сдвигая и раздвигая, под разные глаза настроить. Только линзы должны быть на одной оси и стекло чистое.

Тем временем под эти разговоры Седов с помощью Ефима подложил под ногу князю одну из сумок, чтобы место ранения было на весу, накинул жгут и осторожно размотал повязку (пришлось все же отмачивать водой, по краям и сверху от раны кровь успела засохнуть), приготовил в аптечке бинты, тампоны и небольшой пузырек с перекисью водорода.

–Князь, сейчас мы еще раз промоем рану водой, а потом вот из этого пузырька – показал Седов – надо будет промыть рану, для того, чтобы ее от этой заразы, про которую я говорю, очистить. Будет драть, если грязь есть – пойдет белая пена с пузырями, если нет – только прижжет немного, и все.

Все снова несколько напряглись, но князь только кивнул. Рану обмыли водой, и Седов сначала полил перекись на тампон и осторожно обтер ее по краям. Видно было, что князь почувствовал боль и сжал, зубы, однако ничего не сказал. Грязь занести не успели, и белой пены почти не было. Промыв рану, Седов наложил на другой тампон заживляющую мазь и с помощью Ефима начал бинтовать ногу обычным бинтом. Ефим, видя качество материалов и чистый белый цвет бинта, только вздохнул, скосив глаза на лежащий здесь же холст от своей перевязки, выглядевший (да и бывший, если честно) окровавленной грязной тряпкой.

–Так вот, а если те же линзы в трубках собрать не две, а больше, и немного по другому, можно увидеть сильно увеличенные мелкие предметы уже не вдали, а под носом прямо. Придумают сначала зрительные трубы, да вроде они уже есть у испанцев или португальцев, потом этот микроскоп (смотреть мелкое – перевел Ефим). Ну, а уж с ним потом и откроют эту мелочь животную и разберутся, как она влияет.

–И когда это будет? – жадно спросил Ефим, не забывая, впрочем, придерживать повязку.

–Подзорные трубы скоро, в этом веке точно. Микроскоп лет через сто, а до мелочи этой доберутся лет через двести примерно. Но раз линзы уже есть, можно хоть сейчас собрать.

Повязку наложили, жгут сняли, и пока князю помогали надеть штаны, Седов достал из аптечки две упаковки таблеток.

–Князь, если вы почувствуете, что у вас начинается жар, если начнет лихорадить, то скажите мне – я вам дам таблетку, ну, пилюлю, жаропонижающее. А вот это вам лучше принять прямо сейчас, это болеутоляющее, рана не будет дергать, хотя голова может немного тяжелой стать.

Чувствуя на ране приятный холодок от мази, расслабившийся князь сказал Седову:

–Старче, давай уж условимся. И по возрасту твоему, и по положению нашему зови нас по именам, ну, меня можешь звать – княже, как мои. А мы тебя будем звать старче, или старцем Николаем, ибо хоть и говоришь ты, что не духовное лицо, но только божеским промыслом я могу объяснить появление твое именно в этом месте именно в это время. Жара у меня нет, скорее, озноб и слабость, а вот это твое… боле утоляющее приму, не помешает.

–Так у вас же… у тебя, княже, потеря крови была! – спохватился Седов – надо пить больше теплой сладкой жидкости, да хорошо бы сок морковный, свекольный или вина красного для крови. Сахара у вас нет, наверное, так с медом!

Засуетились Ефим и Федор. Оказалось, в вещах есть и мед, и фляжка вина. Полезли доставать и разбавлять. А сам Седов тем временем принес из машины термос, в котором было еще больше половины вполне горячего чая с молоком и медом.

–Вот, княже. Горячий сладкий чай – налив в крышку, он подал ее Ивану.

–Чудно – сказал заметно повеселевший князь, аккуратно прихлебывая чай и держа крышку двумя руками – и часу не прошло, как мы встретились, а сколько чудес уже увидели. Видано ли, металлическая фляга, сама холодная, а напиток горячий, как только разлитый.

– Это термос (по гречески «горячий» – вставил вездесущий Ефим) – уже поняв, что объяснять ему в ближайшее время придется много, сказал Седов – там два слоя стали, а воздух между ними откачан. При такой… конструкции внутри холодное останется холодным, горячее – горячим. Полдня точно, может, и побольше.

–Давайте тогда князю этот термос и оставим – сказа Федор, подошедший с кубком – а мы пока и водой обойдемся.

–Подожди, княже, не пей вино пока – сказал Седов, убирая термос – сейчас я таблетку достану, она не сильно горькая, но вкус неприятный, лучше запить.

Достав упаковку, он задумался. Его современникам, с детства привыкшим к таблеткам, в такой ситуации могло и одной таблетки не хватить, а тут люди 16 века…

–Вот что – подумав, все-таки сказал Седов – лекарство это рассчитано на нас, людей моего времени. Мы такое (и подобные) с детства принимаем, организмы привыкшие, а для вас внове будет. Так что половинку я дам тебе, князь, а вторую, наверное, Гриде – у него же тоже рука ранена?.. Сейчас перевяжем, кстати, тоже.

Гридя начал отказываться, говоря, что у него все хорошо, что уже почти не болит, что если каждую царапину перевязывать, и т. д., но тут вмешался Ефим и попросил вторую половинку себе. Оказывается, у него продолжал ощутимо болеть бок от той стрелы, которой его и свалили с коня. Но на вопросы Седова – не колет ли в груди, не тяжело ли дышать на вдохе – он со знанием дела ответил, что ребра точно не сломаны, ну, может, треснули, а синячище, наверное, знатный. Выпили по пол таблетки, князь запил вином, Ефим запивать не стал и даже не поморщился. Принялись перевязывать Гридю. Тут перекись показала свой шипучий нрав – то ли сабля у ныне лежащего на опушке мертвым в трех верстах неизвестного засадника была грязная, то ли рубаха у Гриди не очень чистая, однако пена была обильной. Седов с Ефимом уже быстрее промыли, наложили мазь и перевязали. Тут же протерли тампоном с перекисью лицо Семена, и Седов смазал его порезы медицинским клеем, предупредив, что он смывается, и надо просто будет смазать по новой. Примерно треть бинтов ушла, на дальнейшие перевязки князя придется использовать местные материалы – отстраненно подумал Седов, пакуя аптечку и убирая ее обратно в машину. Рядом с машиной обнаружился Федор, которого (после перевязки князя) не очень заинтересовали такие же процессы обработки и перевязки своих соратников, а вот автомобиль привлек внимание очень сильно. Он уже разглядел через стекла все внутри, пришел в восхищение, и готовился вывалить на Седова очередную порцию вопросов вместо Ефима. Последний, кстати, тоже далеко не отходил. Князь сидел на сумках, отдыхая, и лицо его уже принимало нормальный цвет, а Семен и Гридя после медпомощи отошли в сторону дороги, посмотреть, как там что, как сказал Гридя.

–Что же за чудная повозка у тебя, старче? Как она ездит?

–Это автомобиль, да-да, Ефим, самодвижущийся – говорил Николай Федорович громко, понимая, что князю не меньше друзей интересно, но надо же держать лицо.

–Возьмем для примера обычную повозку, с верхом, типа кареты, закрытого возка, или как они у вас называются. Здесь корпус из металла, колеса тоже, на колесах – резиновые покрышки с вырезами (вот эти черные) для лучшей проходимости и мягкости езды. Для мягкости еще рессоры – вот эти пружины, здесь немного видно. Передние колеса поворачиваются рулем, вот это колесо на месте водителя, который и управляет ее движением. Под передней крышкой в этом выступе – двигатель, который, как ясно из названия, и двигает эту повозку. Работает он за счет того, что внутри сгорает бензин, это из очищенной нефти, ну, земляного масла, делается. От сгорания того бензина особым образом вращается главный вал, а от него передачами на другие валы, примерно как на водяных мельницах, вращается ось с передними колесами. Примерно такими же передачами вращение рулевого колеса передается на ось для поворотов. Делать их у нас начали примерно сто лет назад (от вас четыреста вперед), и сотню лет отлаживали да придумывали всякие штуки, а первые и правда были похожи на простые тележки. Едет она по нашим дорогам (а они у нас в основном гладкие, из смеси смолы и песка) с скоростью до двухсот километров… эээ… верст, если я правильно помню, в час. Но обычно ездят не более ста верст в час. Если дороги хуже или бездорожье, такой скорости не будет, конечно. Ну и в совсем жидкой грязи застрянет и через воду может ехать, только если дно твердое и глубина не более чем по колено. На сто верст по хорошей дороге надо десять литров… эээ… чуть меньше ведра бензина. Нет, сам сделать не могу, да и даже если что сломается, то починить могу самую мелочь. Делают ее на огромных… эээ… заводах, это как кузницы, только раз в тысячу больше, очень много станков (у вас вроде токарные появились?), делают тысячами штук, получается быстрее. И бензин сделать сам не смогу. Весит полторы тонны… эээ… примерно сто пудов, места на пять человек, считая водителя. Еще багажник, туда тоже можно чего полезного загрузить.

–Старче – раздался голос князя, который слушал весь этот рассказ очень внимательно, хотя и не задавал Седову мелких вопросов, как Ефим с Федором (А это что, зеркала?! А это что, серебро?!) – а ты и твоя… машина сможете отвезти нас отсюда верст за сорок?

К подобному вопросу Седов был, считай, готов. Все время с момента попадания, или даже уже можно сказать «попадания», какая-то часть его мозга обсасывала разные варианты развития событий, пыталась найти причины, почему он, почему ровно на 500 лет, почему именно в это время все случилось именно с ним, что он может сделать и может ли вообще. Этот второй процесс работал отдельно, как у компьютера, однако периодически в голове у Седова всплывали, скажем так, промежуточные варианты его работы. Однозначно надо было проехать хотя бы немного по этим полям, вдруг появится нормальная дорога, столбы с проводами или пролетит самолет. Вдруг появится связь, а то, что ее сейчас нет – это сбой электроники при том странном случае. Вдруг это не его перенесло, а эту пятерку в его время, а отказ связи – сопутствующий эффект. Так Седов себя не то, чтобы успокаивал, но несколько откладывал окончательное принятие реальности на потом, после проверок этих предположений. Это трудно, вот так вот признать себя провалившимся на пятьсот лет в прошлое, для тех, кто понимает. Да и для всех остальных тоже.

Поэтому к подобному вопросу Седов был, считай, готов. Повернувшись к князю, он медленно сказал, как будто отрезая самому себе все пути назад, в 21 век:

–Смогу. Бензина верст на 400-500, ну, на 400 точно. Если у вас тут морозцы стояли хотя бы два-три дня и ехать не через реки и болота – смогу проехать почти везде. Машина всех шестерых потянет, только надо проверить, а то я ее после этого… всего… еще не заводил.

–А долго нужно это… проверять и заводить? – задал следующий вопрос князь – а то мы все-таки действительно ждем погоню, да и татары могут нагрянуть.

–Нет – улыбнулся Седов – проверить и завести – это, как раз, недолго.

Сел в машину и, не закрывая водительскую и дверь и багажник, который так и был открыт с экскурсии для Федора и Ефима, он вставил и повернул ключ. Стартер схватился сразу, и машина сыто заурчала. Федор отшатнулся, а Ефим, наоборот, чуть не полез вслед за Седовым. Переключив передачу, Николай Федорович нажал на газ и, повернув вдоль поляны, проехал метров пять. Все было в порядке, движок работал как обычно, на панели не горела ни одна аварийная лампочка. Заглушив двигатель, Седов вышел к несколько побледневшей пятерке, встретившей его в полном составе (Семен и Гридя на звук мотора живо прибежали от дороги обратно), и сказал им, не удержавшись от шутки, понятной только ему: такси свободен, прошу садиться!

Садиться, однако, никто не поспешил. Собравшись возле так и сидевшего на сумках князя, на импровизированном совете выяснили: что морозец стоит третий день, и земля должна подмерзнуть, хотя вообще-то для морозов рановато; что ехать надо по дороге общим направлением на север, дорога примерно такая же, как здесь (Седов с Гридей сходили, посмотрели на дорогу, на ней хоть и присутствовали тележные колеи и кое-где замерзшие лужи, но ехать было вполне можно. Еще лучше и проще было ехать рядом с дорогой, по полям); что деревень прямо на дороге нет, но в паре мест будут отвороты, а дорогу лучше всего знают Федор (одна из крупных деревень его семьи поблизости, в ней они и собирались пересидеть изначально) и Семен, который чаще других бывал у Никодимыча, на дальнем хуторе, куда им и надо попасть; что лучше бы им на глаза никому не попадаться, и если Седов сможет ехать в сумерках – то и вообще хорошо, хотя светло будет еще часа три (видимо, ни про сто верст в час, ни про хотя бы пятьдесят Седову не поверили).

После чего посчитали военный совет законченным и принялись готовиться. Довели до переднего пассажирского места князя, который порывался идти сам. Болеутоляющее подействовало, но ногу напрягать ему все равно не дали, на переднем месте он уместился хорошо, нужно было лишь чуть-чуть подвинуть кресло. Попробовали разместиться в салоне, после того, как отстегнули сабли и сняли все лишнее теплое (Седов сказал, что включит печку), колюще-режущее и габаритное с себя, это получилось практически со второго раза. За князем уселись самые худые – Ефим с Гридей, Семен, которому надо будет выходить показывать дорогу – за Седовым, и по центру Федор. Все-таки все были мелковаты. В багажник поместились все сумки беглецов и верхняя одежда. Опята пришлось вытряхнуть. На одном из торцов полянки обнаружился почти готовый проезд, срубили пару кустов (саблями, у Седова в машине был топорик, но он даже не успел его достать), и Ниссан спокойно выехал. Прежде чем окончательно уехать, Седов с Гридей вернулись и еще раз обошли поляну. Остатки от перевязки Седов сразу собрал в отдельный мешочек, Ефим старые бинты прибрал тоже, а больше ничего и не было. Следы от машины на земле, конечно, оставались, особенно после того, как все в нее залезли, но с этим ничего было поделать нельзя. Хлопнули дверцы, и Седов, не включая фар, повел машину вдоль дороги на север. На поляне остались только три кучки отборных, со шляпками не больше двух сантиметров в диаметре, опят.

4

Первое время Седов вел машину не торопясь. Все-таки в салоне было шесть человек, да и ситуация была нетипичной. Однако минут за десять он освоился и стал держать скорость километров сорок, а на прямых открытых участках – и пятьдесят в час. По сравнению с состоянием леса пятьсот лет вперед ему было видно, что здесь лес и поля не имели такой четкой границы (ну да, тракторов-то еще нету), поэтому петлять приходилось много. Сначала Седов еще осторожничал, пытаясь разглядеть дорогу, чтобы не поймать какую-нибудь железку, а потом сообразил, что еще пару веков железки на дорогах бросать не будут, и притопил. Попавшийся ручей никаких проблем не доставил – мелкая вода и подмерзшие берега. В тепле (Николай Федорович сразу включил печку, как обещал), на мягких диванах, глядя по сторонам через прозрачные стекла, все пассажиры, включая князя, были в полном восторге, особенно понравилось Семену, а уж когда специально для него Седов один раз разогнался до 70, на лице Глебова прочно поселилась почти детская улыбка. Разве что еще при посадке Гридя, учуяв выхлоп, обеспокоился – где горит, так что пришлось для него и Семена еще раз коротенько повторить, что едет машина за счет того, что внутри горит бензин (из нефти). А раз горит, то и дым идет.

Пользуясь относительно свободным временем, Седов (ожидаемо не увидев по дороге столбов с проводами, грейдера, асфальта и т. п.) попросил князя поподробнее рассказать, как сложилась такая ситуация, что они бегут и из Москвы, и из родной Рязани. Князь вспомнил о реальности, помрачнел, но все же рассказал Николаю Федоровичу уже известную нам информацию о том, как история взаимоотношений княжества Рязанского и Московского дошла до той точки, в которой все они внезапно для себя оказались на данный момент. В процессе рассказа еще раз самому себе напомнив о ситуации, князь задумался о невеселом будущем. Пересидеть у Никодимыча на озере, куда они едут, сколько-то времени, наверное, будет можно, но это сидение не решит ни одной из проблем.

–А ловко они вас развели – некоторое время помолчав, сказал Седов, у которого очередную порцию информации выдал работающий в кризисном режиме мозг.

–Кто? Куда? – восторги на заднем сиденье во время рассказа князя примолкли, и вопросы прозвучали сразу от нескольких человек.

–Ну, москвичи. Обманули и заставили делать то, что им надо. В итоге при любом варианте развития событий Москва в выигрыше.

–Объясни, старче! – не вытерпел уже князь.

–Как я – с ваших же рассказов – все это понял, Москва старается под себя всех подмять уже при третьем князе, так?… То есть несколько десятилетий имеется план, ну, как что делать, имеются доверенные княжьи люди, которые только этим занимаются, наработаны приемчики разные, типа кого подкупить, кого припугнуть, а кого и прирезать по тихому, так?… Опыт по всем этим делам накоплен, опять же. Такие люди вообще-то у каждого правителя должны быть, как я понял, Гридя как раз по этим делам? – Седов повернулся к князю, тот, помедлив, кивнул.

–То, что всего три княжества не под Москвой осталось, говорит о том, что и люди этим делом занимаются опытные, и делают, в общем, все правильно, как от них и требуется. Теперь Рязань. Сосед ближайший, в верхушке – прямая родня князей московских (бабушка князя, как я понял), то есть тоже уже несколько десятков лет росло число тех, кто до Москвы всю информацию, ну, все, что в княжестве нового и важного происходит, доносил. Какие-нибудь вообще левые людишки, типа младшего помощника старшего дворника, примечали да посылали когда надо записочки с гонцами в Москву, а может и голубя почтового. Они вроде уже есть у вас?.. Нет? Ну, и без них можно связь наладить. Там еще от княжества кусок большой по честному вроде как Москве был передан? Ну вот, куда торопиться. И вот, князь Иван власть взял. А в Москве-то про него все давно знают – и чему учили (и кто учил), и как успевал, и что любит и не любит. Ну, и при удобном случае, или очередь дошла, или что, да это не важно уже, какой-нибудь человек, которому он безусловно доверял, сказал: поедь, княже, договорись миром с Москвой, живите как братья! А то и не один такой советчик был, да?… А по приезду князя-то и под замок. Оно вроде на Руси и не в первый раз, князьям под замком сидеть, да и похуже истории вспомнить даже я могу, что из ваших летописей до нас дошло, однако читать в книжках это одно, а на себе испытать – совсем другое… Но это полдела только. Молодому горячему князю не усидеть под замком, а на злое дело князь Московский то ли не решился, то ли неудобно это ему было. Но можно же сделать и по другому. Намекнуть князю с друзьями, что вот-де нету князя Московского в городе, отбыл по делам важнейшим, а вот как вернется, так и подвал и дыба и еще что похуже при упрямстве твоем, княже, последуют. Не было такого?…

–Еропкин, сука! – ахнул сзади Семен – постельничий Василия! С самого начала, он нас в палатах-то размещал, да начал клинья подбивать, что князь-де будет сильно неласков, да не вышло бы чего худого, да лучше миром решить.

Князь Иван сидел, стиснув зубы, и только выдавил из себя:

–Дальше, старче!

–Дальше вас, при удобном случае, выпускают из Москвы, дают сбежать. Про татарский набег в Москве заранее знать не могли, но когда известие пришло – совместили два в одном, а может, князь Московский для виду только уезжал, а на самом деле поблизости был и сам решал. При побеге ничего особого не было заметно?…

–Караул у нас в палатах приличный был – сказал Гридя – а как слух прошел, что татары идут, втрое убавили его, вроде как сбор дружины проводили или что-то похожее. Я еще удивился, что на ночь сбор. Ну, мы этих оставшихся тишком скрутили, повязали и ушли. Да, и оружие наше в тех же палатах нашлось…

–Двумя отрядами мы уходили – добавил Глебов – ну, по сумеркам еще… спокойно все было вроде… разве что на воротах главным караула стоял Касьян, старый знакомец. Он рязанцев не любит и всегда с нами задирался, думал я, с боем прорываться придется, если признает кого. Нет, морду отвернул и все. Я еще тогда подумал – не разглядел по потемкам. А на самом деле…

–А на самом деле скорее всего и из палат вас практически выпустили, и в воротах не держали, так как издалека приглядывали, а в Рязань еще заранее весточку послали, чтоб встречали. Полк-то, который новый наместник, этот Хабаров привел, на Рязани уже стоял? И вся верхушка рязанская, которая по их данным, к князю Ивану склонялась, видимо, под присмотром была. Но и это еще не все.

–Что ж еще-то? – практически прохрипел сзади Гридя.

В зеркале Седову было видно, как почернел и заострился лицом Кобяков. Ну да, для службы безопасности это полный крах – подумал Николай Федорович и продолжил:

–Выпускать из Москвы, чтобы хватать в Рязани, смысла нет, проще все в Москве закончить было, мало ли как оно повернется. Поэтому гонца вашего, Сунбулова этого, схватили, а вас тем самым припугнули, чтоб вы в Рязань не лезли, а наоборот, подались от нее куда-нибудь вглубь. И за человечком вашим по пятам, небось, шли, а как подал он весть, кому надо, так и его схватили. И отпустили к тебе, княже, только тех, про кого и так знали, что не перевербовать… эээ… не заставить служить их кому другому, самых надежных твоих людей. И Ефиму, и Федору уйти дали, то, что при Федоре казна малая оказалась – случай, а может не узнали про нее, или еще как, не важно, так как два человека-то как раз из твоих, Федор, предателями-то были? А засады, если вы говорите, в трех-четырех местах стояли, так прикиньте сами, КОГДА надо было решение принимать и людей рассылать? Как бы еще не до того, как вы из Москвы сбежали.

В таком раскладе ситуация стала ясна всем. Гридя все так же скрипел зубами и шептал те самые слова, с татарскими, как нам говорят, корнями, Федор пучил глаза и обливался потом, Семен так вцепился в кресло водителя, что оно даже немного перекосилось, на лбу Ефима залегла глубокая, не виданная там ранее Седовым складка. Князь был просто мрачен, как туча.

–И последнее. К чему все это должно было придти – не собирался останавливаться Николай Федорович, понимая, что все надо выкладывать в один раз и до конца – два предателя в отряде при приближении к засаде получили какой-то сигнал (махнул кто или свистнул). Прирезали третьего, а дальше вас всех, действительно, должны были ссадить с коней и расстрелять из луков. И прикопать тела так, что не нашли. И неважно, сколько казны Федор с собой прихватил, вся она далеко не уйдет. А потом так же, по тихому, прикончить исполнителей, тех, кто в этой засаде и сидел. На это, скорее всего, при Хабарове особые люди были. И все, бежал князь Рязанский из Москвы, бежал из Рязани, да и пропал неведомо куда. Может, татары посекли, может, за границу сбежал, да только нет его больше, а княжеству без князя быть нельзя, и вот все оставшиеся бояре (исключительно по своей воле, конечно) бьют челом князю Московскому – прими нас, князь-надежа, в свои руки. Тот не откажет, конечно. И появится в титуле князя Московского еще и «Великий князь Рязанский», как это в моей истории и произошло.

–Так ты все знал, старче! – рывком вышел из состояния тучи князь.

–Нет, княже. Извини, но в нашей писаной истории про эти события ничего подробного нет, я бы сказал тебе сразу. Только то, что Рязань, как и все остальные княжества, примерно в это время перешла под руку Москвы. А почему я сказал, что вариант по любому для Москвы беспроигрышный – уйди вы сейчас хоть к тем же татарам, так через месяц по всем базарам слух пойдет, что князь-то Иван-то рязанский своих предал, к басурманам переметнулся, хотел Москву да Рязань татарам сдать. Уверен, есть такие людишки у князя Московского, которые слухами подобными занимаются. Вот и выходит: пропали вы – прекрасно, живы – тоже хорошо, все Москве на пользу, а к власти вас не допустят уже в любом случае.

Гридя, который на заднем сиденье складывал те самые слова в различные комбинации уже не шепотом, а вслух, не удержался:

–Кем же ты был там у вас, старче, что вот так все нам разложил!

–Был я, самый близкий пример по вашим меркам, управляющим отделения банкирского дома, или большой меняльной конторы, или купеческого товарищества. А учился вообще по типу Федора, экономике, то есть хозяйством управлять правильно. Вот только все то, что для вас – жизнь, для нас уже седая древность, чему у вас люди всю жизнь учатся, у нас в одной книжке на тридцати страницах прочитать можно. Выучить не выучишь, но запомнишь. Да ты не расстраивайся так, Гридя. В твоих условиях по другому случиться и не могло. Вот вы же знаете Софью Палеолог? Она вроде прошлого князя Московского женой была, то ли внучка, то ли племянница последнего константинопольского императора?…

–Гречанка!.. Змея!… Ворожея ромейская! – послышались голоса с заднего сиденья.

–Ну вот, вижу, знаете хорошо. У нас среди ученых бытует мнение, что именно с ней пришло на Русь многое из тех закулисных… эээ… тайных дел и приемов подлых, и интриг, чем Византия веками, слышите – ве-ка-ми у себя занималась. Они и отравители, и тайные убийцы, и шпионы, то есть прознатчики, и любители заговоры составлять были чуть не тысячу лет. Каждый против каждого по три заговора составлял, все за всеми следили, никто никому не доверял. На этом и погорели, когда их османы завоевали. Представляете, какой опыт накопили?… А с учетом того, что молодость она в Риме при папском дворе провела, да как истинная католичка и там всего этого нахваталась…

–Как?! – ахнул Ефим – православная она была!

–Ну, у себя была православная, в Риме стала католичка, а как на Русь пристроится захотела, стала снова православная. Дело бабское, житейское, Ефим. Еще и не то за власть творят. Но вот привычки эти, ухватки, да видимо и людей кое-каких, в таких делах сведущих, она на Русь принесла. И люди эти, с чего я этот разговор начал, уже десятилетиями тут устроились и работают. Гридя против них – что вчерашний отрок, в дружину взятый, которому пару ухваток показали, супротив матерого дружинника. Он, может, и силен, да у того умений и опыта в десятки раз больше.

–Выходит, даже то, что спаслись мы кольчужками Федоровскими да чудом Божьим, вроде как и ни к чему… Что же с Рязанью да с Русью дальше-то будет, старче? Боялся я этот вопрос тебе задавать, да нам-то уж, видно, все равно теперь – выдавил из себя мрачный князь.

–Расскажу, княже. Я вам все расскажу, так как скрывать что-то смысла не вижу. Может, как раз для того я к вам сюда и попал. Вот только рассказ этот будет долгий, и вести его лучше в каком-никаком безопасном месте. Кстати, куда нам дальше? Развилка впереди.

Седов остановил машину. Все вылезли размяться и сходить до кустов. Начинало смеркаться, но час-полтора светлого времени у них еще был. От памятной полянки, по прикидкам Седова, отъехали около двадцати километров. Впереди была былинная тройная развилка, только без камня. Основная накатанная дорога явно уходила направо, в лес. Прямо шло слабо заметное ответвление, налево – дорога, видимо, в поля, так как в отличие от скошенных лугов, в основном попадавшихся до этого, здесь в полях было жнивье.

–Направо – наше Коробьино – сказал Федор – а нам прямо.

–Так – подтвердил Семен – еще верст пять так же по краю леса, а дальше тоже направо. Но дорога тут уже одна должна быть.

Все залезли обратно в машину и поехали дальше, разве что скорость Седов теперь держал чуть поменьше. После памятного разговора атмосфера в машине была мрачной.

–Давайте я вам, что ли, музыку поставлю – предложил Седов.

–А что у тебя, старче, тут и музыканты есть? – удивился Федор.

–Музыкантов нет, а музыки – сколько хочешь. Правда, вам она будет непривычна, но есть у меня кое-что…

Седов воткнул флешку и пару минут искал нужное. Пассажиры тем временем, еще не устав удивляться новым чудесам, таращились на засветившийся экран бортовой системы, на котором вроде бы узнаваемыми буквами сами складывались и плыли в строках незнакомые слова.

–Не пугайтесь, сейчас пойдет звук – предупредил Седов, и все равно все вздрогнули, когда из динамиков раздался перебор струн.

Седова и самого пробирало от Высоцкого, и хотя песня была не из тех, которые будешь слушать часто, но записи он с собой возил. А перебор тем временем кончился, и в салон ворвался знакомый, хриплый и печальный голос:

В сон мне – желтые огни,

И хриплю во сне я:

Повремени, повремени,