«В семь тысяч сто двадцать седьмое лето Господне[1] ходил великий государь, царь и великий князь Иван Федорович в поход на нечестивых датчан, Христа забывших и по диавольскому наущению творивших разбой, непотребство и всякое разорение чинивших православным.
С Божьей помощью войско христолюбивого государя супостата одолело и воеводство датское на острове Эзель, именуемом также Саарема, разорило и разграбило. А великий государь брату своему королю Кристиану написал, что если тот хочет жить с ним в братской любви и полном согласии, то пусть не ходит больше войной на Русское царство, и тогда-де будет меж нами мир.
А коли он этого кроткого увещевания не послушает и в богомерзкой гордыне опять с войной пойдет, то пусть на себя одного пеняет, а хулы небесам возносить не смеет, ибо доселе оружие наше было счастливо, а если с нами Бог, то кто же на ны?»
– Что, так и написали? – хмыкнул я, дослушав чтение Клима Рюмина.
– Слово в слово, – подтвердил думный дьяк.
– Н-да, изящный стиль, что тут скажешь!
Глава Посольского приказа[2] в ответ только пожал плечами, дескать, не нами заведено, не нам и переиначивать. К тому же, по совести говоря, он прошедшим походом и сам доволен. Как-никак именно он в плену сидел, хоть и виноват в этом был покойный Карл Юхан Юленшерна, а вовсе не датский король, неосторожно предоставивший убежище шведскому изгнаннику. Убедившись, что возражений больше нет, Рюмин продолжил:
– Одолев супостата, великий государь возвратился в Москву, привезя с собой царицу Катерину, царевича Дмитрия Ивановича и царевну Евгению, коих король датский по дьявольскому наущению через море не пропускал, отчего государь наш в превеликой печали был, лишь на единого Господа уповая.
То, что мне читает думный дьяк, – не что иное, как «Куранты» – первая русская газета. Ну, до настоящего средства массовой информации этому куцему листку с отпечатанным на нем текстом еще далеко, но, как говорится, лиха беда – начало! А вот кто я такой… Когда-то давно звали меня Иван Никитин и был я самым обычным человеком, пока не умер… Странно звучит, правда?
В общем, легенда о переселении душ оказалась не такой уж и выдумкой, и моя душа, или, если угодно, сознание очутилось в теле захудалого немецкого принца, которого совсем некстати собирались предать суду за злостную приверженность ереси и без излишних сантиментов сжечь, чтобы другим было неповадно.
Я, разумеется, бежал, скрывался, странствовал, и кончилось все тем, что меня с отрядом таких же отчаянных парней занесло на раздираемую Смутой Русь. Ну а там именно меня и выбрали на Соборе 1613 года царем, а вовсе не Мишу Романова, как в том варианте истории, который я, хоть и не очень хорошо, знал.
«Очень приятно, царь!»
– Отец, какой необычный в этом дворце тронный зал! – подбежал ко мне сын.
Да, сын. В промежутках между битвами, походами и кутежами я ухитрился жениться и завести двоих детей, это я сейчас только про законных. Есть еще и другие, грешен. Зовут его Карл Густав. Женушка постаралась. Вообще-то она самая настоящая принцесса и дочь короля. Пока я воевал на чужбине, она воспитывала детей, управляла моим княжеством – Мекленбургом. Иногда у меня складывалось впечатление, что Катарина Шведская (так ее зовут) прекрасно обходилась бы без меня и дальше, так что необходимость переезда в Москву ее не особо обрадовала. Ну да ничего, скоро у моего сынишки будет еще и русское имя. Дмитрий.
– А ты много видел тронных залов? – улыбнувшись, спрашиваю у своего наследника.
– В Стокгольме, в Берлине, в Гюстрове, в Шверине, – начинает перечислять он, деловито загибая пальцы. – Теперь вот в Москве.
Говорим мы, естественно, на немецком. Точнее мекленбургско-померанском диалекте, на котором разговаривают в нашем герцогстве. Русского языка новоявленный царевич, к сожалению, не знает. Катарина не озаботилась, а я далеко был. Но нельзя сказать, чтобы образованием юного принца совсем не занимались. Помимо немецкого он свободно говорит на шведском, несколько хуже на польском, достаточно хорошо понимает латынь и немного французский. А ведь ему всего семь лет!
А вот Марта дочку русскому языку научила… интересно, зачем? Марта – это камеристка моей матери, герцогини Брауншвейг-Вольфенбюттельской Клары Марии. А еще мать моей старшей дочери – Марии Агнессы. Правда, в ту пору, когда мы познакомились, она еще была простой горожанкой и не помышляла о том, что станет матерью принцессы. Да, я признал свою дочь, хотя это вряд ли понравилось моей супруге и ее шведской родне. Но это в прошлом. Марта вышла замуж и, по слухам, счастлива, а я лишь иногда вспоминаю ту озорную девчонку, вместе с которой мы пережили столько приключений.
– Я смотрю, ты много повидал, мой мальчик?
– Да, отец. И я ни разу не видел, чтобы стены в тронном зале были такими закопченными!
Я в ответ только хмыкаю. Буквально только что по схожему поводу я имел разговор с женой, и, надо сказать, он был не из приятных. Помещения в женской половине дворца будущей царице не понравились категорически. Тесные, с низкими потолками, плохо освещенные через маленькие оконца. И это только краткий список претензий, который выкатила мне шведская принцесса. Причем, будучи дамой многоопытной, она с легкостью все обставила так, что я чувствовал себя кругом виноватым, а она была невинной жертвой, которую обманом заманили в убогую хижину, где ей с детьми негде преклонить голову.
Надо сказать, к таким наездам я совершенно не привык. Женщины, время от времени появлявшиеся в моей жизни, пока я странствовал, ничего подобного себе не позволяли. Приближенные также если имеют ко мне претензии, то выставляют их крайне завуалированно, начиная свою речь с пространных цитат из Священного Писания, а также отсылок к мудрости древних. Дескать, мы от Святого Владимира эдаких непотребств не видывали и дальше не надобно, хотя на все, царь-батюшка, твоя воля!
– Это от Смуты память осталась, ваше высочество, – приходит мне на помощь Рюмин. – Не единожды весь Кремль горел, будто свечка.
– Но ведь это было семь лет назад, – проявляет осведомленность мой наследник. – Неужели нельзя было все исправить?
Если раньше и были какие-то сомнения, с чьего голоса поет эта маленькая птичка, то теперь они отпали окончательно. Конечно, разлюбезная моя Катарина Карловна времени зря не теряла и все, что считала необходимым, в голову нашему сыну внедрила. Но тут мы еще посмотрим, кто кого!
– Карл Густав, ты видел моих солдат?
– Да, отец.
– У меня был выбор: восстанавливать дворец или армию. Я выбрал армию и отвоевал с ней назад Смоленск, вернул Новгород и отбил новое вторжение Владислава Ваза. А если бы я начал с ремонта этих покоев, в них бы сейчас пировал наш родственник и смеялся над моим глупым решением. А что скажешь ты?
– Конечно, войско важнее! – горячо отвечал сын, как и всякий мальчишка, предпочитавший игру в солдатиков куклам.
– Завтра я покажу тебе Оружейную палату, в которой мастера делают доспехи и вооружение. Потом мы пойдем в литейный двор, посмотрим, как льют пушки. Зайдем в казначейство, и ты увидишь, как чеканят монеты. И тогда ты скажешь мне, что важнее для государства.
– Я понял вас, отец.
– И запомни еще одну вещь, малыш. Она пригодится тебе, когда ты сам станешь править. Сколько бы у тебя ни было ресурсов, на все их не хватит! И государево дело, сиречь искусство управлять, в том и заключается, что нужно уметь отличать главное от второстепенного.
– Я запомню ваши слова, отец!
– А теперь беги к матери.
Мальчик послушно кивнул и отправился на женскую половину дворца. Пока его место там. Скоро по моему приказу соберутся его сверстники со всех краев нашего царства и станут ему товарищами в играх, учебе, а потом и в жизни. Большинство, конечно, будет из самых знатных и влиятельных московских родов, но не только.
– Смышленый, – немного подобострастно похвалил моего сына Клим.
– Весь в мать! – криво усмехнулся я, разом отбив у дипломата желание льстить.
– Крестить-то когда царевича станем? – уже обычным тоном спросил Рюмин, с полуслова понявший намек.
– А вот как Филарет патриархом станет, так первым делом и окрестим. Пусть пока хоть немного язык наш выучит да основы веры греческой.
– Имя вот только… – помялся глава Посольского приказа.
– А как еще предлагаешь наречь царевича, если он в день поминовения Дмитрия Солунского[3] родился? Понятно, что самозваного Дмитрия Ивановича еще многие помнят, но куда деваться?
– Оно так, – не стал спорить тот.
А герцогиня Мекленбургская в это время знакомилась со своими будущими придворными дамами. То есть с женами и дочерями членов Боярской думы. Нет, у нее конечно же была подобающая ее высокому положению свита из шведских и мекленбургских дворянок, но теперь ей полагалось иметь еще и русских приближенных. Все-таки русской государыне обходиться одними немцами было не комильфо. Царицей она, правда, еще не была. По крайней мере формально. Для этого дочери шведского короля нужно было принять православие, а вот этого ей не очень-то и хотелось.
Стоящие рядком боярыни и со своими дочерями во все глаза пялились на заморскую чуду-юду. Именно так они успели уже окрестить про себя свою новую повелительницу. Что же, Катарине Шведской было уже тридцать семь лет, и пора ее юности и свежести давно миновала. Но, как ни крути, она была королевской дочерью и сестрой!
Дело было еще и в том, что по русским меркам одета была государыня совершенно неподобающе. Нет, ее тяжелое бархатное платье, обильно украшенное золотым шитьем, было более чем роскошно. Но вот беда, его корсаж плотно обтягивал фигуру, выгодно подчеркивая стройность стана герцогини, на фоне бесформенных летников, ферязей и душегрей толпящихся перед ней русских женщин. А прическа? Тщательно уложенные волосы были прикрыты лишь золотой сеткой и тончайшей кружевной вуалью, отчего всякий встречный-поперечный мог их видеть. Для замужней бабы, по мнению ее новых подданных, это было совершенно недопустимо!
Сами они были в платках, поверх которых надеты кики, надежно скрывающие волосы от нескромных взоров. Только у девиц выпущены наружу косы, толщина которых могла поразить человека, незнакомого с уловками некоторых представительниц прекрасного пола, заплетавших в это природное украшение конский волос.
Следовавшие за Катариной придворные были одеты в той же манере, что и их повелительница, хотя и скромнее, но то ведь немки! С них какой спрос? А тут царица, понимать надо!
– Регина Аделаида, – обратилась герцогиня к своей первой даме – баронессе фон Гершов, – вас не затруднит быть моей переводчицей? Нужно ведь как-то познакомиться с этими дамами.
Ответом ей было лишь неловкое, но от этого не менее красноречивое молчание. Дело в том, что жена царского приближенного, урожденная графиня фон Буксгевден, за несколько лет жизни в Москве так и не удосужилась выучить русский язык. Жена Кароля все время проводила в Кукуе, обитатели которого были сплошь иностранцами, а немногочисленные русские гости, как правило, знали немецкий или шведский. Тех же, кто не разумел ее речь, фрау фон Гершов не удостаивала общением.
– Досадно, – поморщилась Катарина, отметив про себя, что ее первая дама вовсе не так умна, как ей казалось ранее. – Но как же нам разговаривать?
Недоуменные взгляды новых подданных красноречиво свидетельствовали, что никто из них немецкую речь не понимает. То же самое было со шведским и латынью. Государыня даже хотела сдаться и послать кого-нибудь за толмачами к мужу, но тут ее внимательный взгляд упал на двух девушек, державшихся в сторонке от основной массы боярынь. Старшей из них не было на вид еще и двадцати, но она уже вступила в пору своего расцвета. Точеные черты лица, сияющие глаза, четко очерченные губы и природный румянец вместе создавали такую необъяснимую прелесть, что будущая царица не могла не почувствовать укол женской зависти.
Ее спутница была еще совсем девочкой, лет, наверное, не более тринадцати, однако и в этом весьма юном возрасте чрезвычайно милой. Чувствовалось, что через год или два, когда она станет входить в возраст, ее красота лишит покоя не одного благонравного юношу, но уже и сейчас ею хотелось любоваться.
В отличие от прочих женщин, явно злоупотреблявших косметикой, лица их были чисты, румянец естествен, а губы алые от природы. Наряды этих боярышень также отличались скромностью декора, хотя при внимательном взгляде было видно, что сшиты они очень искусно и из дорогой ткани.
Но самое главное, что привлекло внимание герцогини – насмешливая улыбка младшей девушки, которую та и не подумала скрывать. Похоже, она догадалась о причине заминки и откровенно забавлялась ею.
– Вы меня понимаете? – резко спросила Катарина.
– Да, ваше величество, – на хорошем немецком отвечала девочка, сделав при этом самый настоящий книксен.
– Почему же вы до сих пор молчали?
– Благовоспитанной девице в моем возрасте не следует отвечать взрослым, пока ее не спрашивают! – с самым серьезным видом отвечала та.
– Это похвально, – ничуть не смутилась шведская принцесса. – Как ваше имя, дитя мое?
– Мария Пушкарева, ваше величество!
– Мне знакома ваша фамилия. Вы дочь одного из бояр моего царственного супруга?
– Нет, государыня. Мой отец командует Стремянным полком.
– Ах да, Анисим Пушкарев. Я помню вашего родителя.
– Он будет счастлив узнать об этом! – еще раз сделала книксен девочка.
– А ведь вы тоже понимаете меня, не так ли? – повернулась герцогиня к ее спутнице.
– Да, ваше величество, – с достоинством отвечала она.
– Но ответить сразу вам тоже помешала благовоспитанность?
– Именно так. По нашим обычаям первенство принадлежит представителям самых знатных родов. Я же всего лишь…
– Дайте угадаю, – перебила ее Катарина, – вас зовут Алена и вы сестра окольничего Вельяминова?
– Да, ваше величество!
Ответ девушки прозвучал хлестко, как выстрел. Но шведскую принцессу было нелегко смутить. Еще раз внимательно окинув взглядом ту, которую многие небезосновательно полагали любовницей ее мужа, она, как ни в чем не бывало, попросила соперницу:
– Вас не затруднит представить мне остальных дам?
– Отчего же. Для меня честь служить вам! – невозмутимо ответила Алена и, подойдя к будущей царице, начала называть стоящих перед ней боярынь, иногда добавляя краткую характеристику: – Княгиня Домника Мстиславская, урожденная Темкина-Ростовская. Третья супруга главы Семибоярщины князя Федора Ивановича – одного из знатнейших людей нашего царства.
Княгиня, довольно молодая еще женщина, низко поклонилась государыне, на что та ответила милостивым кивком.
– Рядом с ней, – продолжила Вельяминова, – княгиня Мария Воротынская – сестра Марии Шуйской – вдовы царя Василия. Ее муж – Иван Михайлович, был горячим противником поляков и лишь совсем недавно вернулся из плена.
– А где ее сестра?
– В монастыре, ваше величество. Далее, родная сестра митрополита Филарета – Анастасия Никитична, в замужестве княгиня Лыкова-Оболенская. Ее муж считается главой оппозиции и в последнее время важных постов не занимает.
– В Москве тоже есть оппозиция? – хмыкнула Катарина.
– Ишь, змеюка бесстыжая! – раздраженно прошипела боярыня вслед взявшейся толмачить Алене. – Мало того что к государю в постелю влезла, так еще и царице подольстилась! И как тебя только земля носит…
Лицо Вельяминовой на мгновение окаменело, но она тут же справилась с волнением и ответила:
– Иногда встречается, ваше величество.
– Буду знать. А кто эти дамы?
– Это тоже родственницы Филарета. Ульяна Федоровна – супруга его брата Ивана Никитича.
– Канцлера?
– Да, его чин при дворе можно назвать и так. Рядом с ней жена Михаила Романова – Мария и Ефимия Михальская.
– Супруга царского телохранителя?
– Именно так.
– Герр Корнилий тоже родственник Романовым?
– Он – нет, а вот она – троюродная сестра матери Михаила, инокини Марфы.
– Она тоже здесь?
– Нет, что вы, она в Новодевичьем монастыре. Кстати, как и упомянутая мной вдова Василия Шуйского.
– Я слышала, что вдов часто насильно заставляют принять постриг?
– Скажем так, их мнения на этот счет никто не спрашивает.
– Ужасная практика!
– Таковы обычаи в нашей стране.
– Понимаю. Однако я не намерена мириться с подобным произволом. Впрочем, это дело будущего, а сейчас давайте продолжим.
– Как вам будет угодно.
Принц Карл Густав вышел на Красные сени, где его уже поджидал Петер. Формально этот мальчишка был слугой наследника, но на самом деле они были самыми близкими друзьями еще с тех времен, когда устраивали проказы в Шверине, где отец Петера служил конюхом.
– Ну что, осмотрелся? – весело спросил его принц. – Как тебе нравится здесь?
– Сказать по правде, ваше высочество, в Мекленбурге лучше. Тут даже псарни хорошей нет.